ожп/мертвец

***

Я хочу найти сама себя,

Я хочу разобраться, в чём дело.

Помоги мне, помоги мне.

Я хочу, чтоб моя душа тоже пела.

Децл feat. Маруся, «Письмо»

***

Он всегда настороже, он плетётся за мной молчаливым и неспешным наблюдателем. Он маневрирует по людному коридору, как беспечный альбатрос между скалами. Теряешь из виду – значит дальше опасности нет. Я могу идти сама. Иной раз его можно увидеть другим: Мертвец выплывает из дыма Кофейника сине-фиолетовой медузой или наблюдает из-за спин приятелей через оправу переливающихся, как бензиновые пятна, солнцезащитных очков. Он по обыкновению держится на расстоянии, продлевая чувство фальшивой свободы. Но ещё немного – и вот ступени на третий этаж. Прогулка окончена, какой бы она ни была: от безделья или желания снова оказаться главной фигурой в нашей незатейливой игре. Я поднимаюсь наверх, и меня провожает любознательный взгляд голубых глаз. «Сегодня я не могу насмотреться на тебя, а однажды – не смогу надышаться тобой. Выходи прогуляться перед сном.» Со стороны наши отношения могут показаться… жуткими. Ненормальными. Совсем не отношениями, а маниакальным преследованием – так и было на протяжении недели.

***

С принятием Нового Закона я, как и большинство девушек, беспечно гуляла по второму этажу – одна или с кем-то из подруг. Вокруг новые люди и совсем другая жизнь. За созерцанием всего этого я не замечала чужое дыхание за спиной: условное, но ощутимое, когда в толпе зачем-то хочется обернуться назад – столкнуться взглядами с преследователем. И в первое время у меня действительно не получалось его рассекретить… Столько ярких личностей, красочных стен и тёмных углов – углов, которые могут скрывать парочку влюблённых или чей-то пристальный взгляд – из темноты, манящей своей неизвестностью. Протянешь туда свои раскрытые ладони – и, может, повезёт наткнуться на лезвие, обнаженное навстречу какой-то Крысой… Казалось, что все мысли о преследовании – это лишь моё волнение и напрасная тревога. В своём разыгравшемся воображении я представляла кого угодно: от пугливого Фазана в больших очках до слишком самоуверенного Пса, не знающего что такое зубная щётка и чистая одежда. Последний вариант, конечно, пугал меня намного сильнее, чем первый. Но вскоре он начал смелее и смелее выходить из укрытий. Он начал показывать себя издалека – худой и рослый силуэт с ярко-синими дредами. Парень настолько неожиданного внешнего вида, что даже при полном осознании ситуации – Мертвец по-прежнему был в ней абсурдом, отнюдь не пытающийся спрятать себя за безликой одеждой. Он захотел показать своё присутствие: захотел непосредственно влиять на меня не только в качестве головной боли, но и как соблазн подойти ближе и разрушить всю тайну за один диалог с ним. От моего бездействия ситуация может обернуться в худшую сторону. Раз Мертвец уже не боится, то и терять ему нечего: станет выглядывать меня в девчачьем коридоре; доберётся до разбросанных матрасов и моей комнаты – и тогда… Что же тогда? « Зачем? Зачем? Зачем? » Для чего он мучает меня этой игрой, правил которой я ещё не знаю?.. Игра превращалась в долгую пытку.

***

Люди, кучками разбросанные по коридору второго этажа, говорили и метались одна к другой. Я тоже начинаю метаться вдоль по коридору, стараясь заприметить его. Я иду быстро, вытягивая шею и взволнованно рассматривая лица прохожих. Сейчас, сейчас… Скоро ведь зацепится за мной хвостом. Доходя до конца коридора ещё раз, я останавливаюсь на краю лестницы и думаю о том, чтобы вернуться в свою комнату. С чувством тревоги вновь оборачиваясь на чужую территорию – я замечаю его, невозмутимого и сосредоточенного, так близко… Должно быть, это то ещё зрелище: наблюдать за мной, как за белкой в колесе, бегущей по одной и той же дороге. Хочется верить, что Мертвец стоит здесь не слишком долго и не смеётся над моей «ловушкой». Но другого выбора у меня не было: это лучше, чем заявиться на порог комнаты Второй стаи и потребовать немедленно выдать подозреваемого. Мертвец не смеялся. Он вообще не подал вида, что, как минимум, удивлён встретиться почти лицом к лицу. Стоя у стены в нескольких метрах от меня, Мертвец выдыхал клубы дыма. Лампы здесь горели тускло, и его синие очки уже не блестели так игриво, и поэтому казались сплошными чёрными кругами. Приподняв и надев их на голову, Мертвец слабо улыбнулся, начав махать рукой в приветственном жесте. Дым сигареты, зажатой между пальцами, вычертил в воздухе призрачный след. Не боится. Не стыдится. А я боюсь и стыжусь, невольно делая шаг назад, к лестнице вверх. Кто-то пробегает со мной рядом, попутно здороваясь, но я ничего не отвечаю. Мертвец тоже никак не реагирует, лишь продолжает смотреть на меня, склонив голову набок. С первого этажа сюда поднимаются двое парней, разрезая наше молчание своими голосами. – Нужно было на лифте, – говорит один из них, стуча костылями. – Ничего, тебе полезно, – вздыхает другой, осторожно придерживая его под руку, – И мы почти пришли, дело за малым. Мертвец переводит на ребят свой взгляд и несколько секунд наблюдает, может, что-то обдумывая. Парень с тростью идёт вверх по ступеням, вытягивая за собой, как утопающего, друга на костылях. Тот тоже старается: до не разжимающейся хватки и красных ладоней, словно бы костыли уже приросли к его телу, но ещё не прижились. – Я совсем забыл о твоей ноге, прости… – тихо говорит парень с костылями и неопрятной стрижкой. – Пустяки, – отмахивается другой и кашляет в кулак. – Но, пожалуй, зайду к вам на чай и обеденный сон. Трость его ступает на ровную поверхность, и два силуэта не спеша направляются по коридору к комнатам с номерами. – В следующий раз так не ходим, – твёрдо заявляет хозяин костылей и кивает самому себе. – За твою ногу Сфинкс выест мне весь мозг и отгрызёт голову. Дальше их диалога я не слышу, они здороваются с Мертвецом, и тот отвечает им простым кивком. Мальчика на костылях с «отгрызанной» в будущем головой и съеденными мозгами становится невозможно жаль. Я надеюсь, что упомянутый им человек с кличкой Сфинкс не совершит такого жестоко наказания за «забытую ногу». Времени остаётся не так много. Скоро прозвенит звонок на обед, и если я не успею – воспитательницы могут спохватиться. …И если кто-нибудь встретит меня с Мертвецом, то придётся объясняться. Конечно, кому какое дело с кем я общаюсь или провожу досуг, но… – Хочешь поговорить? Мертвец оказывается слишком близко ко мне и стоит неподвижно, свесив руки вдоль тела. Взгляд его спокоен и не выражает ничего, кроме интереса. – Не здесь, – говорю я, по привычке и от нервов прижимая руки к груди. Мертвец по-странному смотрит на этот жест и кивает. Я тоже киваю ему и начинаю спускаться вниз по лестнице. Мертвец не отстаёт, безмолвно идя прямо за моей спиной.

***

На первом этаже уже никого нет: все либо гуляют во дворе, либо поднялись на обед в столовые. Коридор разносит наши тихие шаги коротким эхо, таким ритмичным, что я оборачиваюсь назад, подумав, что Мертвец отстал по дороге. …Но он идёт всего в трёх шагах от меня, снова натянув на глаза свои очки и понуро опустив голову. Руки спрятаны в карманы джинсовой куртки. Я останавливаюсь, и Мертвец едва не врезается в меня, испугано пятясь назад. Голубые глаза полные непонимания смотрят поверх синих очков, съехавших с длинного носа. Я ничего не говорю. Просто разворачиваюсь и иду дальше. Мертвец тоже ничего не спрашивает и не торопясь плетётся за мной. Наверное, он и так всё понял. По тому, как непроизвольно расширяются мои глаза, поднимаются брови и особенно то, как я взволнованно поёживаюсь, скрестив руки на груди и пряча ладони под подмышки. А, может… может, ничего он не заметил и вовсе не понял. Мы заходим в пустую комнату со старым бильярдным столом. Сплошным прямоугольником светится окно через тюль с пятнами неизвестного происхождения (Кто-то пролил на него чай?). В воздухе витает пыль и запах сигарет, оставленные здесь в пепельницах из кофейных банок и пластиковых стаканчиках. Мертвец закрывает за собой дверь и облокачивается на неё, спрятав руки за спиной. Очки снова в хорошем положении – на голове, чтобы было удобнее смотреть друг другу в глаза. Я катаю по столу бильярдный шар и думаю, о чём спросить Мертвеца в первую очередь?.. – Зачем? Ничего оригинальнее моего сегодняшнего «Зачем?» в голову не приходит. Можно официально объявить его «словом дня», а трёхкратное «Зачем?» – слоганом начала нашего общения. – Не нужно так больше… – выдавливаю я из себя, добавляя конкретики к вопросу, и это помогает. Обкусывая губы и медля, Мертвец мечется взглядом от стены до пола. – Кто, если не я? – серьёзным тоном спросил он. – Но мне от тебя ничего не нужно, – говорю я, сжимая в ладонях один из шаров. Мертвец вздыхает. Сокрушительно, будто я сказала что-то неприятное. – Очень странно встретить тебя здесь, но я рад. Жаль, правда, что так поздно… – Нет, ты меня с кем-то путаешь, – сказала я, отрицательно помотав головой. – Мы же познакомились на прошлой неделе, когда ты был с компанией, и вы вместе окружили нашу лавочку на заднем дворе. – Я всё это помню, спасибо. Мы познакомились заново, – усмехнулся Мертвец. – Мы вместе учились в воскресной школе при церкви Святого Марка. Я приходил по средам и воскресеньям, а ты… – А я только по воскресеньям. Мертвец молча кивнул. Я решилась пойти ближе, потому что видимая опасность уже исчезла. Облокотившись о стену рядом с дверью, я пристально рассматривала Мертвеца. Его это смутило, и он отвернулся. – Мы тогда… обменивались обедами, – заговорил вдруг Мертвец. – Было жарко, мы сидели за длинным столом. Диакон принёс хлеб с сыром и морс в стеклянном графине – таком гранёном и тяжёлом, – Мертвец задумчиво склонил голову и очертил ладонями в воздухе силуэт покатого графина. – Нам было весело, ты не помнишь? …Я угостил тебя вафлями. У меня отняло дар речи. Как он до сих помнит то, что случилось десять лет назад? Помнит такие мелкие детали: вплоть до того, чем мы обедали в тот день. – Ты вскоре перестал приходить. – Родители развелись, и я остался с отцом. Мы выразительно замолчали: я – от сочувствия, Мертвец же – собирался с силами для продолжения истории. Оглянувшись на меня, он часто заморгал и после отвёл взгляд. – Отец умер почти три года назад. Пневмокониоз из-за шахты и… другие осложнения. Он не был хорошим человеком, но я не мог оставить его одного. Я стал сбегать отсюда к нему в больницу; иногда просил кого-то из старых знакомых, чтобы они проведывали. Мать приехала из другой страны сюда только на похороны, когда я позвонил. Она приехала с моим отчимом и сводным братом. Мы разобрались с документами, вместо утешения они дали мне денег, и я вернулся в Дом. И затем… Мертвец обернулся, встревоженно оглядев меня. Отходя от впечатлений после рассказа, я смотрела на него так же напугано. – Тебе интересно? – спросил он. – Да, продолжай, – закивала я. Мертвец улыбнулся и опустил глаза, но затем снова сделался грустным. – Всё стало слишком плохо, – тихо продолжил он. – Я не рассчитывал на то, что мать заберёт меня к себе, но и представить не мог, что смерть отца так повлияет меня. Я… если можно так сказать, стал с пренебрежением относиться ко всему вокруг и, в конце концов, наплевательски отнёсся к себе самому. Ну, ты знаешь, что я имею в виду. Всё, как у всех. Не считать сколько пью и выкуриваю сигарет; сколько раз просыпаюсь без памяти в незнакомых квартирах и танцую там с такими же потерянными людьми. Он резко прервал свой рассказ, будто осёкся. Я заглянула ему в лицо, и Мертвец поджал губы. – Нет, на этом достаточно. Больше сказать не могу. Всю скверну я принёс в Дом именно оттуда – из-за своего непостоянства и под влиянием чужих рук. Выпрямившись, Мертвец начал выжидательно смотреть на меня. – Я тебя не виню, – отвечаю я Мертвецу, мотая головой. – Но стоило бы, – твёрдо сказал он. Протирая лицо бледными, худыми ладонями, Мертвец смотрит жалостливо, и от этого ещё сильнее на его лице выделяются тёмные круги под глазами. – Если будет нужна помощь, то я никогда тебе не откажу. Я всегда жду твоей просьбы – и я готов пойти на многое только ради тебя и тех, кто тебе дорог, – Мертвец отошёл от двери и встал передо мной, убрав руки за спину. – Это всё, что я хотел сказать как только увидел тебя, но… никак не мог подгадать момент для личной встречи, чтобы объясниться вслух.

***

В тот день моё признание закончилось ровно со звонком на обед. С момента нашей встречи прошёл уже месяц. Апрель припекал озверевшим солнцем, и все куртки уже были заброшены в дальние углы шкафов. Но некоторую верхнюю одежду я намеренно не убирал с места. Я иду по вытоптанной тропинке, смотря на переполненные лавки. Кто-то принимает солнечные ванны прямо на траве; кто-то принёс с собой плед и устроил пикник. Поодаль от всех парочек, в тени дуба, стоишь ты. Перед тобой пустая лавка, но ты почему-то не садишься на неё. Я стараюсь бесшумно подойти сзади, чтобы не нарушить твою безмятежность. …А затем тут же вспоминаю о том, что ты просила меня прекратить подкрадываться втихую, из-за того, что это нехорошая привычка и может всерьёз напугать. Подходя ближе, я ступаю в тень раскидистого дерева и оглядываюсь по сторонам: все отдыхающие достаточно далеко от нас, и это замечательно. Я хочу, чтобы такие моменты, как сейчас, принадлежали только нам двоим. Я не стыжусь своих чувств к тебе, однако порой задумываюсь о том, что выражаю их недостаточно ярко – будто для тебя они остаются такими мимолётными и неискренними. Соответствуя раннему воспитанию (или тому, что от него осталось), я выдаю себя намерено громкими шагами и кашлем. Ты, обернувшись через плечо, озаряешь для меня весь мир своей мимолётной улыбкой и снова смотришь вдаль – на однотипные Расчёски. Я отпускаю нелепую ухмылку и беззвучный смешок. Не так давно в подобной Расчёске жил и я. После похорон отца моя квартирка стала такой же безликой и бездушной, как само здание Расчёски. Отмирающей клеткой большого кирпичного организма. – Не холодно? – спрашивает меня звонкий голосок. Я испуганно начинаю осматривать то, во что вообще одет. Я кручусь на одном месте, гремя цепями на ремне и сползающими вверх-вниз браслетами на обеих руках – почти все они подарены тобой. Убедившись в том, что вещи на мне хотя бы чистые, я подхожу ближе, по-прежнему прячась за твоей спиной. Медлить больше не могу и осторожно прикладываюсь сухими губами к твоему оголённому плечику. Я царапаю шершавостью своего поцелуя твою нежную и тёплую кожу, что, наверное, малоприятно, но ты не выражаешь явного протеста. Я заламываю свои руки, скоблю их короткими ногтями до красных раздражений, борясь с порывом прикоснуться к тебе первым. Подул ветер, и твои волосы ненадолго окутали моё лицо. Я прикрыл глаза и выдохнул, наслаждаясь этим мгновением. Опустив голову тебе на плечо, я нетерпеливо потёрся об него щекой, пытаясь обратить на себя внимание. И я получил то, что хотел: твоя ладонь осторожно погладила меня по голове и сжала несколько прядей от общей копны дредов, заставив сильнее прижаться губами к шее. Подумав, что таким жестом мне было дано разрешение, я приобнял тебя за талию. Накрыв мою ладонь своей, ты что-то сказала, обратившись ко мне. – Что-что? – тихо, но встревоженно переспросил я. – Давай, как в прошлый раз. Я замер с широко распахнутыми глазами, и мне показалось, что именно сейчас к лицу прилила кровь из всего тела. Моя левая рука, прежде так легко покоившаяся на твоём боку, вцепилась в него холодными пальцами. По спине пробежали мурашки, и я невольно дёрнулся. – «Как в прошлый раз»? – снова спросил я, прекрасно понимая, о чём идёт речь. Между нами повисло неловкое молчание, но мне не хотелось вдруг ошибиться, потому что моя голова уже не могла думать о чём-то другом, менее волнующем. Лучшим решением было уточнить. – Осторожно, как ты обычно это делаешь, – сказала ты, огладив мой лоб. Мысли роились как шумные пчёлы в улье, мелькали десятками вопросов и каким-то скрытым восторгом. – Ты хочешь прямо сейчас?.. – наконец произнёс я вслух один из вопросов. – Все гуляют на улице или заняты в комнатах своими делами, поэтому… Я внутренне соглашаюсь с тобой, не дослушав пояснений. Сейчас – подходящий время, иначе когда нам ещё перепадёт такая удача… Говорить о таком напрямую мы ещё не умеем. Может, называя естественные процессы «своими именами», я могу тебя смутить. – Я схожу за ключом. Приходи туда через пару минут. Я нехотя отхожу от тебя прочь, не веря в собственное счастье. Наши взгляды успели пересечься, и мышцы моего лица ничуть не дрогнули, застыв с сосредоточенным выражением, но внутри всё кричало от приятного волнения и предчувствия чего-то хорошего. Пусть всё будет так, как ты пожелаешь. Однажды мы единогласно придём к готовности обсудить эти «взрослые» темы и перестанем стыдиться того, что делаем.

***

Опустевшие коридоры разносят звук моей ходьбы, особенно громкой в данный момент, когда все стянулись во двор. Я целенаправленно заворачиваю в Крысиное «королевство» и хватаю из открытого шкафа свою джинсовку: эту куртку не помешало бы уже постирать и высушить, а правильнее было бы просто выбросить и начать носить отцовскую. Через неделю после похорон мне совсем не хотелось возвращаться в Дом. Непонятно из-за чего случилось это внезапное и странное отчуждение. Тогда скучать в Доме за чем-то Наружным мне не доводилось. Но я решил побыть в родной квартире ещё пару дней. Перебирая вещи и перестирывая некоторые из них, я стал собирать в одну из коробок то, что смог бы надеть. Большинство вещей ожидаемо оказались велики, но что-то из верхней одежды и несколько рубашек мне всё-таки подошли. Какие-то вещи я приводил в порядок и намеренно возвращал на свои места, потому что в них была доля памяти об отце. Мне не хотелось избавиться от его присутствия в моей жизни окончательно. Я пожелал, чтобы он остался в ней следом, а каким именно – было уже не так важно. Рабочую одежду и запасную каску я вернул в шкаф. Ненужные, но ещё хорошие вещи я постепенно раздавал нуждающимся на мосту и около церкви. Мы жили скромно, отец не покупал ничего новомодного, поэтому в скором времени я лишился всего запланированного. На похоронах я был в чёрной рубашке из гардероба самого отца и «повидавшем виды» осеннем пальто – и тогда, впервые со дня его смерти, мне захотелось утешения. ...Чтобы кто-то разрешил выплакаться себе в плечо или на груди – навзрыд, завывая в потоке непонятной речи и захлёбываясь слезами. Зачем мне это было нужно? Я почти забыл, каким он был прежде, и давно смирился с тем, что как раньше – уже никогда не будет. Может, мне хотелось рыдать от обиды. Мать, кажется, искренне хотела пожалеть и проявить сочувствие, но я продолжал игнорировать её старания и уворачивался от объятий. Даже неумышленно оттолкнул её, когда стоял над свежей могильной плитой. « Нет… Кто угодно, но только не ты. Уходи. Мне не нужна твоя жалость, мам… » Процессия была окончена. Разъехались немногие бывшие друзья отца и какие-то дальние родственники. Наконец наступила тишина. Мне дали отдых, а затем обещание разобраться с документами. В своей комнате я практически не спал. Там было тревожно и одиноко. Я перебрался жить в зал с диваном и, самое главное, телевизором, чтобы хоть немного воссоздать рядом с собой видимость человеческой активности. Я засыпал и просыпался под диалоги героев из очередной мелодрамы. Я готовил обед и убирался под эти фильмы и им подобные сериалы. Кажется, всё это время я смотрел один и тот же канал, позиционирующий себя каналом для домохозяек. Это показалось мне чем-то забавным и одновременно знакомым. Музыку в те дни я не слушал. На третий день у меня опухла голова от спиртного и абсурда с экрана, и я переключился на ещё более абсурдные мотивы – криминальные драмы и боевики. Теперь я засыпал под огнестрельные выстрелы как пьяный ковбой на крыльце салуна. …Всё же, хватит воспоминаний. Не так долго осталось ждать, чтобы воплотить их в реальность. На повороте к кинозалу я не выдержал и остановился закурить. Куртка, накинутая на плечи, оберегала мою спину от холодной стены. Очки лежали в кармане джинс, так ни разу сегодня не надетые. Я вынул их оттуда вместе с пачкой сигарет и зажигалкой, чтобы ничего не мешалось, если вдруг кто-то захочет сесть ко мне на колени. Я улыбнулся на своё предусмотрительное решение, но тут же внутри всё сжалось. Нервно сглотнув и поперхнувшись дымом, я вспомнил те последствия, которые настигают меня каждый раз после наших свиданий в пустой и пыльной каморке возле кинозала. Я – недостойный. В такие моменты я ощущаю себя животным, поддавшимся инстинкту размножения, и из-за невозможности контролировать это влечение – я перестаю чувствовать себя «человеком разумным». Закончив очередное свидание в кинозальной подсобке, я покидаю эту тёмную комнату после тебя, чтобы немного остудить свой пыл и чтобы, конечно, твой взгляд не зацепился за явный признак моего возбуждения под тканью чёрных джинс. Я расхаживаю по подсобке ещё некоторое время и затем, заперев её, быстро шагаю к общим уборным, так же быстро осматриваю там каждый угол, убеждаясь, что кроме меня здесь никого нет. И после… я запираюсь в одной из кабинок, как малолетний школьник, но совсем не для того, чтобы покурить. …Низ живота сводит уже неприятной истомой. Это, к сожалению, обыкновенная потребность в скорой разрядке, а не благоприятное желание хорошо и не спеша расслабиться. Я слишком долго терпел, и единственное, чего я хочу в такие моменты – устранить ноющую боль. Другого выбора не остаётся. Я расстёгиваю ремень, пуговицу и ширинку, приспускаю бельё… Я чувствую, как снова начинаю краснеть, как становится жарко и пересыхает во рту. Кусая руку, на которой нет тату, я шумно дышу и зажмуриваюсь, пока не получится устранить свою потребность. На ладони остаются следы и ссадины от укусов. Фейерверк эмоций от экстаза стремительно исчезает, вынуждая меня как можно скорее убраться с места преступления и вымыть руки. Мне стыдно. Мне гадко от себя. Мне снова хочется какого-то утешения, но теперь именно от тебя. Из твоих слов и голоса. Из нежных ладоней, гладящих мои плечи, шею и лицо. Мне нужно позволение, чтобы благодарно целовать твои руки и открывшееся декольте, где прячется крест и именная подвеска… Однако я искренне рад довольствоваться и тем, что есть. По большей части, просто давясь собственными слюнями от жадности и соблазна начать целовать по-настоящему. Крепко и со следами, закатывая глаза от блаженства, а не от изнеможения… Два заветных поворота ключа, чтобы открыть дверь и тут же скрыться за ней. Ноги подкашиваются, передвигаю ими с трудом. Зажигалкой освещаю себе дорогу к огаркам свечей и поджигаю их с осторожностью. Руки задрожали. Рядом со свечами оставляю все мелкие вещи, дополнительно проверяю карманы куртки и нахожу в одном из них упаковку с последней жвачкой. Как раз кстати. Запить горечь от сигареты мне нечем. Севши на край матраса и убеждая себя в том, что здесь слишком непригодное место для обитания клопов и прочих насекомых, я заедаю запах табака ягодной жвачкой. Терпеть не могу мятные. Они на вкус как зубная паста. Успокоить нервы методичным жеванием не получается, и я поднимаюсь, чтобы пройтись по комнате. Звенят цепи и даже побрякушки на шее. Я прямо настоящее приведение. Только шаги слышно, пусть и негромкие. В таких маленьких помещениях, подобно карцеру или келье, шорохи и скрипы слышатся сильнее обычного. Секунды тянутся минутами. Я извёл себя тревожностью и уже начал задумываться, что с удовольствием выпил бы чего-нибудь «для храбрости». Но мне куда важнее сдержать наш уговор: сводить все вредные привычки к минимуму. Иначе, наверное, я перестану быть «хорошим» в твоих глазах. …Если я буду послушным, то совсем скоро смогу найти в Наружности подработку и познакомиться с твоими родителями. А что ещё для этого нужно? Смыть краску с волос? Избавиться от пирсинга? Надеть белую рубашку, которую я носил в последний раз в младшей школе? « Пожалуйста, будь хорошим… » Быть хорошим. Быть одной из лучших версий себя всего на один вечер, чтобы тебе разрешили видеться со мной. И тогда я вновь окажусь в своей колыбели… Пойму, ради чего захотел остаться человеком и не уронил себя в ближайшую лужу, возвращаясь с очередного весёлого вечера с алкоголем из чужой квартиры. Я должен попробовать «быть хорошим».

***

Всего шесть стуков с моей стороны: два вопросительных и четыре настойчивых. Ручка двери опускается вниз, давая понять, что меня уже ждут. Шустро проникнув внутрь, я прислоняюсь спиной к двери, встревоженно оглядывая комнату. Тускло горят два несчастных огарка, стёкшие в одну свечу; воск капает на… кажется, медицинский лоток, может, оставленный в этой кладовке вместе с другими забытыми или испорченными вещами. – Потеряла меня? Слева появляется знакомый силуэт, выходящий из темноты. Мертвец смотрит себе под ноги. Он улыбается, умеренно приближаясь, и запирает дверь на ключ. Мы замерли. Я не свожу глаз с Мертвеца, и вскоре он тоже поднимает свой взгляд и смотрит. Пронзительно, терпеливо выжидая. Переложив контроль над ситуацией полностью на Мертвеца, я осторожно касаюсь его ладони с татуировкой в виде осыпающихся цветов: на фалангах пальцев их лепестки летят вниз, словно медленно и бесшумно отмирая. Мертвец делает шаг назад, взяв мою руку в свою, и я могу рассмотреть больше – розарий, петляющий между бутонами цветов. Целиком татуировка неповторимо красивая и нежная, что не каждый мужчина согласился бы её носить и предпочёл нечто брутальное. Но, я думаю, что именно такой выбор тату подчеркивает тонкий вкус обладателя и его уверенность в себе. Мертвец только кажется суровым и нелюдимым. Остановившись посреди комнаты, мы продолжали молча держаться за руки. – Нравится? – спросил Мертвец, смотря на то, с каким интересом я изучаю его татуировку. – Да, очень, – улыбаюсь я и киваю. – А есть ещё? Мертвец издаёт какой-то нервный смешок и мотает головой: – Я морально не готов показать их сейчас. – Там какие-то страшные рожи или черепа? – смеюсь я, но Мертвец наоборот перестаёт улыбаться и, задумавшись, кусает нижнюю губу, из-за чего теперь видно металлические шарики пирсинга «укуса змеи». – Совсем нет, – говорит он. – Они тоже симпатичные, по моему мнению. Просто не хочу остаться здесь в одном белье. Улыбка стремительно сползла с моих губ. Я ошарашенно посмотрела на невозмутимое лицо Мертвеца, и ноги будто бы стали ватными. Мертвец, заметив мой ступор, мгновенно спохватился: – Нет-нет! Я не имел в виду то, о чём ты подумала. Прости, если смутил. Сказал как есть... Он взял мою ладонь в обе свои и немного наклонился, заглянув в лицо. На приподнятой левой брови красовался ещё один пирсинг. – Всё в порядке, – сказала я и сжала его ладонь. – Просто неожиданно. И очень смело. Ты смелый, если выдержал ещё несколько, тем более на уязвимых местах. Мертвец дослушал и сперва заметно растерялся, но затем он выпрямился, сказав «Спасибо», и заулыбался. – Даже если ты имел в виду то, о чём я, с твоих же слов, могла подумать… – Господи, пожалуйста, хватит с меня! – засмеялся Мертвец. Пока он расслаблен, я сокращаю расстояние между нами и прикасаюсь к его лицу, оглаживая впалые щёки. Мертвец закрывает глаза, наслаждаясь, и целует мою руку – почти невесомо и неощутимо. Я забираю из его плена свою руку и льну к губам, попутно столкнувшись с Мертвецом кончиками носов. И только в кромешной тьме, будучи убеждённым, что нас никто не услышит, он согласен показать свою чрезмерную заботу, аккуратность и чувственность. Мертвец быстро растирает холодные ладони друг о друга, чтобы их прикосновения не обожгли меня. Как и сейчас, он обязательно бросает на матрас свою куртку или рубашку, чтобы я могла сесть. Затем он прислушивается к звукам за дверью, и после этого успокаивается окончательно, садясь не слишком близко ко мне. Как пассажир автобуса, с которым мы не знакомы. Я смотрю на него в упор, но Мертвец заметно нервничает, переводя взгляд на свою обувь. Он ничего не говорит – лишь поджимает губы и хрустит костяшками пальцев. Я хлопаю по месту рядом с собой, и Мертвец, недолго думая, сдвигается ближе; даже при плохом освещении мне видно сомнение и страх на его лице. Я вновь осторожно касаюсь чужой щеки, оглаживаю скулы и точечки родинок. Мертвец сдался, не выказывая сопротивления. Задумчивый и грустный взгляд переходит на осмотр моей фигуры, задерживаясь на открытой груди и шее. – Это наша последняя такая встреча, я клянусь. Мы только дразним друг друга, – тихо проговорил Мертвец, притягивая меня сесть к нему на колени. – Давай оставим самое интересное для более уютной обстановки, и там я постараюсь вознаградить твоё терпение и загладить свою вину. Моя дорогая капелла…

***