До последнего вздоха…

…Или же так, как фракийцем Орфеем, Эагровым сыном, Всею душою любим был Бореад Калаид. Фанокл, др. греч. поэт       Кувшин черноплодного вина из винограда мавро нагрелся, лучезарный Гелиос катил колесницу над берегом Фракии, и ревностный жрец храма Аполлона Орфей, сын Каллиопы, музы, пред чьим ликом трепетали в экстазном поклонении и страхе земные учёные мужи и поэзии служители, сидел полулёжа под дикой смоковницей, опершись на валун. Гиацинтовые его очи, мудрые, не грозящие сапфировыми молниями, как покровительственные очи Афины, мерцали из-под опущенных ресниц, а ладонь зависла над податливыми и отзывчивыми на касания одного его струн золотой, с драгоценными каменьями, с агатом и с яшмой, лиры, что покоилась рядом с ним. Орфей, достигший зрелости телом и старости умом, ведал чары сего инструмента, потому не использовал его без умысла. Печаль покрыла чело Орфея, великая и неизлечимая скорбь, недвижимая и холодная, овладела им безвозвратно, и смертному эскулапу не дали боги власти разогнать тёмные тучи над головой певца, открывшего, как застарелую язву, сострадание в темноте души самого повелителя смерти. Девы Фракии молились, плакались богам, пестовали бледную надежду, что изберёт Орфей себе супругу по прошествии лет со смерти незабвенной жены своей, прекрасной Эвридики, что обретёт одна из фракиек с ним любовь. Судьба отвернулась от них, ибо Орфей поклялся реками Стикс и Летой на последней ступени царства смерти, что не упадёт отныне его взгляд с обожанием иль с вожделением на смертную женщину, пока вздох последний не отнимет у него жизнь.       Дуновение северное прилетело с моря, и будто мокрой и свежей щекой кто играючи прижался к щеке Орфея, и будто разошедшиеся трещины на сухой почве дождь, весёлый, весенний, залечил. И открыл Орфей глаза, и увидел он Калаида, одного из Бореев, сыновей ветра, что дул с океана. Стройный и стремительный Калаид, давний друг его, сопровождавший корабль Арго в пору странствия Орфея с прочими героями греческими, стоял перед ним на кончике мизинца ноги, невесомый, на серебристую тетиву похожий, а на щиколотках его росли крылья, сияющие, словно коснулась их золотонесущая рука Медаса. Кудри Калаида сине-чёрные, при утреннем свете цвета кожуры винной ягоды, всегда в движении, как если б и не волосы это, а водоросли во время прилива и отлива. Ослепителен он в своём молодом великолепии, как все полубоги (все они несут сей дар искусительный), кровь бессмертного в нём шумит, кровь дала ему черты погибели, кровь наделила его красотой бури, красотой опасной и манящей. Узрел его Орфей на палубе Арго, непоседливого, резвого, вечно юного спутника их: и человеческая половина звенела щедро в его смехе, струилась обильно в его речах, наполняла грудь Орфея доселе неведомой усладой. Делили Калаид с братом Зетом небо над судном или ластились к его бортам. Оберегали они, сколько могли, путников, заглядывали в будущее их путешествия. И ночами Орфей не спал, всё искал на парусах тень Калаида, всё ждал, что шелест голоса послышится позади него. И однажды Калаид внял его тайному зову, спустился; одолжил Калаид своего Орфея у мира беспощадного на одну ночь. Орфей же приручил воздушного гонца, превратил его в человека, заплёл северному вихрю косы.       «Спой мне, о, Орфей, спой… — просил Калаид. — Сам Аполлон не сравнится и близко с тобой в умении воскрешать лучшие чувства дивным слияниям звуков…» «Не говори хулы, несчастный, милый, милый мой…» — упрёком ласковым останавливал его Орфей.       И теперь, у берега Фракии, спустя много лет, молвил неизменившийся, не тронутый, не срезанный посверкивающим кроносовым серпом Калаид:       — Приветствую тебя, Орфей, сын Эагра. Мне пришлось проделать долгий путь, чтобы увидеть тебя — я летел через шторм, через брызги воды, достающие до неба. Тосковал я безмерно. Наслышан о твоей утрате. Скорбь твоя отравляет и меня, верь моему слову. — Зарёкся Калаид произносить имя Эвридики, но не обманывал он, говоря, что отпивал из чаши чувств Орфея. Он разделил бы с Орфеем и смерть, и только сие ему не дозволено, ибо исполниться должно пророчество о воссоединении любящих супругов в царстве Аида.       Отвечал Орфей, поднявшись земли и взглянув ему в лицо — всегда светлое и знакомое — Калаида:       — Здравствуй, отрок ветра, милый мой Калаид. Твоё посещение скрасило мою тоску. Не принимай все мои беды на себя, молю. Никто не должен подобное испытывать, ни смертный, ни бессмертный… Но что же я? Нерадушный хозяин? Голоден ли ты? Вот вино, а хлеб и фрукты мы отведаем в моей обители. Останешься ли ты на день со мной, мой Калаид?       Собирался Калаид с пламенностью доказать, что не ушёл бы по доброй воле никогда, что не покинул бы друга своего и после окончания их мореплавания, если бы не сказал Орфей, что дожидается его во Фракии Эвредика, прекраснейшая из нимф лесных; и описывал её любовно Орфей: и водопады тёмных волос, и кроткий нрав, и румяную кожу, тоньше и нежней лепестка анемоны. И не отыскал Калаид в себе мужества на признание ни в минувшем, ни сейчас. Коль уж вместе они в сею минуту, не велела совесть его омрачать радость. И они пили вино, почти не пьянящий их, и они прохаживались по песчаной отмели (Калаид шёл, как человек, до стоптанных ног), будто и не тянулись тягостно те годы с их расставания, будто всегда они были вместе. И сорванная украдкой благодать пугала Орфея, чувствовал он, что владеет им, как прежде, юный Калаид. И как же с клятвой ему быть? Как же простить себя за желание руку протянуть и дотронуться до Калаида, как же искупить вину за мысль мимолётную, но оскорбительную для памяти той, ради кого он со смертью вёл торг — вёл и проиграл? Под оливою, в тени её, спасались они от пекла дневного, и смотрел Орфей, как сияет белизною лунной друг его юный, и думал Орфей, что не осталось для него в мире никого дороже, чем пригожий Калаид. И на рассвете, и на закате всё сокрушался Орфей об участи своей несправедливой. О, если бы боги смилостивились над ним. О, если бы они дозволяли ему ещё на миг удовольствие от существования вкусить.       Наблюдали втайне за Орфей и Калаидом женщины Фракии, и досада их одолевала. Не могли примириться они с тем, что счастье говорить с Орфеем, слушать его, быть ежедневно с ним в храме, как с равным, досталось чужеземному полубогу. Их Орфей никогда не пускал к Аполлону. Зрела в них зависть, боролись они с ней неустанно, однако близился час гнева. Обращались девы к богине любви: «Не прогневайся, прекраснейшая! Чем же мы не годимся Орфею? Чем приворожил его быстрокрылый юноша? На что же он ему?» Нашлись среди фракиек и смирившиеся — те, кто счастья истинного Орфею хотел, и молвили они: да будет Орфей с тем, что мил ему.       А Калаид, взглядов чужих не примечая, смотрел мальчиком невинным, и всё мало ему было Орфея, друга его ненаглядного. «Давно уж я не пою». «Отчего же? Отчего?» — вопрошал Калаид. «Песня от сердца исходила, а от разбитого сердца скрипом и лязгом всякий звук обращается». А Калаид любовь свою хлестал, усмирял, как буйнопомешанную, а она всё рвалась и плакала, тянулась к губительной страсти, предпочтя погибель вместо прозябания и долю помнящего забвению. В храме Аполлона ароматом масел напоены были стены, к алтарю жрец и гость его, одетые в светлые хитоны и увенчанные цветочными венками, снесли богу подношения: плоды деревьев, вина в кувшинах, пшеницу и мясо барана. Перед святилищем они воздавали хвалу Аполлону. Калаид же, жжение терпевший в отвыкших от молитв коленях, глядел на Орфея и лицезрел в нём титана, что перед пылинкой склонился. Лишь ради Орфея, даром отмеченного, Калаид согласился бы не подниматься с колен и крылья свои отрезать.       В глубине грота они спрятались на третий день, чтобы отдохнуть от пристальных взглядов небесных. Хрустальные капли обрушивались с зубцевидных камней в воду; круги расходились по прозрачной солёной воде. Словно какую-то мелодию исполняла пещера.       — Мне нет покоя, Калаид, — повторял Орфей. — Странствие моё ещё не окончено, а жизни во мне нет.       — Спасение от мук твоё в музыке. Через страдания ты воскреснешь. Пока льётся песня, ты жизненными силами полон. Пока струны звенят, ты жив. Ты будешь играть мне ночью, иначе ты разобьёшь и моё сердце тоже, — Калаид сказал.       Орфей отказался ранить Калаида, подчинился желанию его и, превозмогая себя, взял в руки лиру. Боязливо и робко пальцы его заскользили по струнам; драгоценные камни запылали от отразившегося в них огня. Поднял вдруг с гордостью Орфей голову свою, пробудился в нём дар искусства могучий и лёд на синем озере разбил. И запел Орфей голосом, слезами от которого умывались и звери, и люди, и сама природа. И занялся дух у Калаида, внимавшего ему. Орфей пел об отнятой у него мечте, пел о печали и о любви, и всё громче и громче становилось сказание его, всё жалобней звенел инструмент. И как окончил песню Орфей, узрел он, что в рыданиях содрогается сын Борея, лицо закрыв белыми ладонями. Отложил Орфей арфу, опустился перед Калаидом на колени, прижал его к груди своей, где пекло так жарко.       — Зачем же ты плачешь, мой милый Калаид? Какая грусть проросла в тебе и кто тому причина? Откройся мне.       — Горько мне, Орфей, но не жалей меня, не жалей, в целом свете нет никого милосердней тебя, нет никого благородней и достойней, но не должно тебе перед слабостью чужою дрожать… Оттого я роняю слёзы, что не усмирить мне любовь мою к тебе, что не совладать мне с той силой, что меня к тебе навеки приковала, с тобой меня обвенчала не на небе, но на земле. И пусть небожители проклянут меня, но я изрекаю со всею чистотой, что любовь моя не померкнет — она выше гор, ярче Гелиоса, она могущественней всех предсказаний прядущих судьбу богинь.       Открылась так правда Орфею, что любим он, что нашёл он ответ на чувства свои. Глядел он на томящегося в нетерпении Калаида, и нежность словам Орфея передалась:       — Коли так, милый мой, знай же, что не получишь ты моей жалости. Получишь ты меня и мою преданность. Всё мне принадлежащее я тебя отдаю без остатка — здесь, на земле. Всё моё вдохновение я тебе одному посвящу. Лишь царство Аида разлучит нас, ибо там я отдан другой. Прости меня за то, прости, прости.       Не осталось и искры ревности в Калаиде. Знал он, что всем, чем мог, жертвовал для него Орфей.       — Слышишь, — Калаид воскликнул, глаза бронзовые устремив ввысь и ладони Орфея сжав. — Ветра усилились. Будет гроза. Но что мне до грозы? Ведь я с тобой, сама буря притихнет от голоса твоего, станет её забывание колыбельную. А помнишь ли ты Арго? Его широкие паруса, его величественный ход по волнам? Грезил я об нём и об нас на его борту долгие годы. И вот теперь я с тобой и не верю счастью своему.       — И не верь. Изменница оно. Наше счастье подобно доспеху, из паутины сотканному. Не спасёт оно нас.       Побежали Орфей и Калаид прочь от берега моря. В доме Орфея, на мраморные плиты осев, они отогревали руки друг другу дыханием. И принялся поцелуями Калаид осыпать пальцы Орфея, с мозолями от струн лиры. Наклонился к лицу Калаида Орфей и заменил пальцы свои на губы. Вздрогнул Калаид, и душа его подалась навстречу, чтобы из омута чёрного испить, и не стало уж более Фракии; завывал лютый ветер за стенами, точно разрушить укрытие их собирается. Полубоги, на смерть, на разлуку, на различные берега обречённые, при ночном светиле обеты давали. Всполохи предрассветные они наедине встретили. Уж не гневался ветер, примирился. Орфей в объятьях своих держал Калаида, прозрачного в сиянии померанцевых облаков на востоке.