5. Помочь одеться

5.

Они стояли друг напротив друга, так близко, что могли слышать тяжелое дыхание и ощущать горячие струи воздуха на себе. Напряжение, как и неистовое желание, возрастало с каждым моментом, но никто из них не смел ни то, чтобы прикоснуться, а даже поднять взгляд. Они вдвоем знали, чего хотят, и знали, что это вот-вот произойдет, как и всегда происходило — только вот сделать первое движение было очень сложно. — Это неправильно, — девушка слегка отстранилась. И пусть ее голос звучал так же холодно и безучастно, как если бы она говорила о чем-то таком же обычном, как кража конфеты у брата, внутри у нее бушевал целый пожар. — Я ведь не люблю тебя. — Это не помешало мне трахать тебя в прошлый раз, — Азула нагло придвинула свое лицо еще ближе. Ей нравилась эта игра: быть в опасной близости друг к другу, чувствовать эту похоть между ними, гореть от искушения прикоснуться и буквально сожрать девушку, но не делать ничего. Ждать, пока святая Мэй сама не переступит через себя и свои принципы. И выводить ее из себя. В комнате было сыро и холодно. Тусклые светло-зеленые стены обсыпались, а кровать была жесткой и скрипела при любом телодвижении. В Ба Синг Сэ уже давно царила ночь, закрывая взоры людей на все такое же неправильное, как и то, что должно было произойти. Девушки стояли у двери, через которую Азула не так давно переступила, чтобы предаться любовным утехам, тем, чего каждая с нетерпением ждала до конца дня. — Ну же, Мэй, — Азула шептала, и ее дыхание обжигало губы любовницы. — тебе ни с кем не было так хорошо. Зуко точно не знает, как вести себя в постели с женщиной. На этих словах Мэй отступила еще на шаг. Ей не нравилось говорить о нем. На самом деле, ей мало что нравилось в этом всем, и она не была уверенна, насколько правильно поступает. Она все еще любила Зуко, но одновременно с этим она страстно желала Азулу и хотела отомстить ее брату за свое сердце, которое все еще болело. Она не знала правильность всего того, что делала, не была уверенна в победе их дела, но… тогда, когда она была подавленна и злобна, ей не оставалось ничего, кроме как последовать за старой подругой. Ведь когда в тебе говорит ярость, ты не смотришь на последствия и забываешь обо всем, кроме конечной цели, а потом жалеешь, подобно Мэй. — Или он тебя так и не отимел? Неужели мой братец остался девственником? Азула не двигалась с места. Ей действительно важно было знать — спал ли Зуко с ней, или нет. Девушка была той еще собственницей, особенно если это касалось её человека. Мэй села на кровать с раздражающим, режущим ухо скрипом. Ей хотелось плакать, но позволить себе этого она не могла. Не могла позволить даже Азуле сомневаться в ней, пусть такие дни и осточертели им обоим: сначала до мелочей проговаривать план, отслеживать важных людей, иногда воровать и даже убивать, а потом жарко целоваться холодными ночами. И все это начиналось одинаково: мысли Мэй о порочности этой связи и слова Азулы о том, что они сами уже давно порочны. Одна девушка подошла к другой, и, сев на пол, Азула залезла руками под юбки Мэй, проводя тонкими пальчиками по нежной коже и легонько раздвигая ее ноги. Лишь дойдя до внутренней стороны бедер, ее руки вновь возвращались, специально дразня ее. На лице одной девушки играла немного злобная ухмылка, на другой — стыд, но неподвластное наслаждение. Она медленно выдохнула, и это был знак того, что и Мэй теперь все равно на порочность или неправильность такой связи. Она хотела забыться. Азула приподнялась и поверхностно поцеловала Мэй в губы. Первый поцелуй был короткий, никто не смел и шевельнуться. Азула потянулась за поцелуем вновь, и на этот раз ее губы задержались на губах любовницы дольше. Тогда Мэй приоткрыла рот, и Азула начала целовать сначала верхнюю губу, а потом переминала нижнюю. Не разрывая поцелуй, они забрались на середину кровати. Глаза двоих были затуманены. Одна обняла другую ногами, а Мэй взяла лицо девушки в свои ладони и удивительно нежно погладила. Как же принцесса походила на брата. Они вновь сидели близко друг другу, настолько, что их груди соприкасались, а глубокое дыхание синхронизировалось. Мэй потянула лицо подруги к себе, и они начали целоваться вновь, страстно и медленно. Их руки то бродили по телам, то зарывались в густые копны волос, то сплетались вместе, а дыхание начинало сбиваться от нарастающего темпа. Они пытались притянуть друг друга еще ближе, даже ближе, чем это возможно. Они пытались слиться воедино. Когда воздух закончился, Мэй резко отстранилась, а Азула языком провела по влажным губам девушки. Каким-то образом корсет Мэй был развязан и ненадежно болтался, а юбка совсем съехала. Азула аккуратно положила ее на кровать и сняла корсет, попутно жадно всасываясь в шею. Мэй приглушенно стонала, одной рукой хватаясь за простыни, а другой лаская свою небольшую грудь. Азула сорвала с себя рубашку и топ, перевязывающий ее груди. В ее глазах читалось оромное желание. Она начала оставлять засосы на груди подруги, а та застонала громко, без стыда, насовсем забывшись. — Да, пожалуйста, еще, еще! Азуле не надо было говорить дважды, и она подошла к самой чувствительной зоне груди, проведя языком по ореолу соска и всасываясь в него. Агрессивно. Страстно. Быстро. Ее руки немного больно надавливали на плечи Мэй, а одна из ног как бы невзначай терлась о промежность подруги. Когда играть с грудью Азуле наскучило, она подняла Мэй, и они сидели в излюбленной позе — близко к друг другу — и целовались. На этот раз без страха, стыда и, может, даже без совести. Пальцы Азулы сначала ласкали промежность Мэй, потом свою, а когда их страсть почти добралась до своего пика, они начали быстро тереться друг о друга, прерывисто дыша и громко стоная. Потом они лежали, голые, обнявши друг друга, и пытаясь согреться. Азула нежно, почти с любовью, гладила Мэй по спине и наслаждалась ее запахом, пока та представляла на ее месте Зуко.

***

Платье выглядело восхитительно. Сшитое по последней светской моде царства земли, оно состояло из нескольких частей: пастельно-зеленая нежная ткань на широкой юбке и темно-зеленая, почти бирюзовая ткань жакета, отлично гармонировали друг с другом. Наряд был многослойный, и Тоф, как любая девушка ее происхождения, знала название каждой детали, ведь когда-то ее заставляли заучивать их на зубок. Например, вот эта светлая желтая тесемка на воротнике с вышитыми на ней серебреными цветами называлась тончжон. А широкие длинные рукава — пэрэ. Маленький узел в виде банта, однако, еще не завязанный до конца, назывался откорым. Самой впечатляющей частью наряда была многослойная юбка — на мягкой блестящей ткани были мастерски вышиты узоры серебряных цветов, а поверх нее лежала тонкая органза. Жаль, этой красоты Тоф видеть не могла. Хотя это не было главной проблемой. Она не знала, как надеть это на себя. Не то чтобы девушка особо любила настолько изысканные одежды, но носила, когда придется — и ей всегда кто-то помогал. Это не так сильно трогало самолюбие гордого мага земли, ведь было не очень важно для нее, тем более что приготовление к любому важному мероприятию было сложным и требовало помощи не одной служанки. Жаль, но тут она не могла воспользоваться ничьей помощью из-за того, что доверие даже к простым слугам было спорным вопросом, и воспользоваться услугами людей за пределами дворца тоже не представлялось возможным — в целях соображения безопасности, комнату Тоф могла покидать только по ночам. Из доверенных людей девушке помочь никто бы не смог, да и она бы не хотела, чтобы человек, которого она не знает, помогал ей в этом. Это выглядело почти так же, как и ее жизнь до побега с Аангом — только воспринималось совсем иначе. И, пусть она и знала, что служит верному и очень опасному делу, ее проблема на данный момент казалось совсем несерьезной, но это только казалось; на самом деле подготовка к важному мероприятию была сложным процессом. Во-первых, сначала следовало как следует обшаркать старый слой кожи, чем Тоф занималась все утро, и она не знала, насколько успешно: лицо немного пощипывало, руки в некоторых местах чуть кровили после заноз, которые она кое-как достала, а особенными местами она решила вовсе пренебречь — действительно, кто будет туда смотреть? Во-вторых, помыть и высушить волос. Сделать это было, благо, не так сложно и в одиночку. Богатая черная шевелюра девушки блестела и пахла лавандой. В-третьих, одеться. Вот тут уже возникали проблемы. Тоф справилась с льняной рубашкой, панталонами, сорочкой и нижней юбкой, так что остался только основной наряд, который лежал на кровати и смотрел на Тоф, пока она пыталась разобраться в нем. Она уже попыталась надеть его «по чутью», но когда поняла, что делает что-то неправильно, платье было тяжело снять, и она чуть не порвала его. — Попробуй сначала надеть блузку, а потом юбку. — Зуко уже был собран и сидел в ожидании. Он, очевидно, тоже понятия не имел, что делать в такой ситуации. — Ну надо же, какой ты умный, — вся эта ситуация раздражала Тоф, однако она все же попыталась надеть вещь — правда, через голову, чуть не просунув голову в рукав. — Тебе надо развязать этот узел! — Зуко подошел ближе. — А завязывать его ты потом будешь? — Тоф сняла вверх, и ее волосы немного наэлектризовались. Однако времени на подготовку оставалось мало, и она развязала замудренный бант, при этом тесемка ожидаемо отпала от ткани. Девушке удалось надеть рубашку, и она попыталась заново обвязать все тесемкой, но у нее никак не выходило. — Давая я, — Зуко немного раздраженно забрал широкую ленту и обернул вокруг талии Тоф. Осталось завязать бант на спине, что было довольно сложно, особенно учитывая неудобный ракурс: руки мужчины как бы обнимали Тоф, а ее лицо почти упиралось в его грудь. И это было проблемой. Девушка не понимала, почему краснеет. Она сжала руки в кулачки и чувствовала себя маленькой девочкой — и тут ей вспомнилось, как она рядом с ним себя чувствовала тогда, много лет назад. Она была в ярости, как Зуко не понимает, что он делает? — Вроде получилось. Не так, как было, но и не плохо. Он спрятал руки за спину, пытаясь скрыть легкую дрожь, которая будто бы проходила через все тело, беря начало где-то в районе груди. — Спасибо. Тоф очень быстро отошла и молча надела юбку, пока Зуко гадал причины ее резко сменившегося поведения — вроде бы секунду назад она возмущалась, а тут даже поблагодарила его. Потом она принялась привычно собирать волосы — просто, но иначе она не умела, — и украшать прическу заколками. — Я не понимаю, зачем это все, — она принялась пудрить лицо, — лишняя трата времени. Зуко поправлял и менял местами заколки, которые были вставлены неровно, заодно поправляя ей воротник. — Затем, что это официальный ужин с семьей Ли, даже если наша цель — узнать, на чьей он стороне. Тебе бы еще губы накрасить.

***

Ужин с командиром Ли, главой по надзору за заключенными во дворце огня, несколькими тюремными надзирателями (включая и ответственных за Тюремную башню) сам по себе выглядел подозрительным; хотя, чего греха таить, каждое действие лорда огня Зуко считалось подозрительным, беря в учет то, что его сторона старалась сохранить в секрете тот факт, что они догадывались о происходящих интригах. И догадывались уже давно: предположительно с того момента, когда стражники в Тюремной башне начали пропадать. В то время Зуко лично следил за происходящим там, так как заключен был его отец, опаснейший враг четырех народов, бывший хозяин Озай. На жалобы надзирателей о пропаже подчиненных главные командиры лишь разводили руками, ведь позже они все равно возвращались — пусть и немного… иные. Тогда у Зуко появилось куда больше забот, и следить за каждым подчиненным ему не хватало ни времени, ни сил, поэтому в целях соображения безопасности и после совещания с аватаром Аангом и верховным столом председателей, было решено перевезти Озая поближе к взору юного правителя. Отчеты о поведении и пропаже надзирателей были доверены его тогдашней невесте Мэй. После она была добровольно снята с поста, и отчеты велись ее заместителем, командиром Сато, который был доверенным лицом Айро — а значит, и Зуко. Уже несколько недель ничего там не менялось, люди продолжали мистически пропадать и появляться, поэтому идеей Сато было отправлять некоторых надзирателей в тюрьму при дворце, чтобы посмотреть, как смена места поменяет их поведение. Отчетность по их поведению лежала на госпоже Чо Судзумэ, которая исправно поставляла очень подробное описание поведение каждого подчиненного, хоть они мало о чем говорили. Официальной причиной званого ужина были извинения перед Тоф Бейфонг за несоответствующий прием, поэтому приглашена была так же чета О. Все они сидели за длинным прямоугольным столом, невысоким, чтобы ноги Тоф доставали до пола, но не лишенным изящества. Трапезы у народа огня полагалось принимать сидя на полу, но это в кругу семьи, так что сейчас они устроились на резных стульях, все, кроме Зуко — он сидел на подобии трона с высокой спинкой. По его левую руку сидела его достопочтенная гостья, по правую — верховный надзиратель Ли с женой. Подавалось второе блюдо, и атмосфера царила неприятная. Супруги О уже извинились за конфуз с пожаром, который произошел из-за неосторожности прислуги, что жгла ветви арчи — можжевельника, убивающего болезни в воздухе, ведь сейчас сезон простуд, и нечаянно уронили одну из ветвей на легко воспламеняющийся деревянный паркет (ложь). Никто из них не простил себе, если бы леди Бейфонг пострадала (ложь), и Личжао вместе с Аньхао О все еще корят себя за эту случайность (ложь). Однако конфуз с заключением Тоф решен не был. — Мы все еще выясняем, кто стоял тогда на страже, господин Зуко. После он будет непременно наказан. — Мы будем ждать, командир Ли. Но, может, ваши люди осведомлены? — мужчина краем глаза наблюдал, как Тоф спокойно ест сливочный суп. — Никак нет, мой лорд, иначе они бы уже доложили мне. Ложь.