Первая и последняя часть

      Скрестив руки, прислонившись боком к холодной каменной стене, Джинни стояла у большого круглого окна астрономической башни и смотрела на гаснущие в плену огромной черной тучи звезды. Свежий ночной воздух давно питал ее легкие, прохлада от стены давно пустила в кровь холодные иголки, которые теперь то и дело покалывали внутри. «Застудишь почки, вставай», - в голове накрепко отпечатались гневные слова матери, с завидной частотой звучавшие каждую зиму. Сейчас был конец весны, мама спала в Норе, за тысячи километров от Хогвартса, затуманенный временем голос детства терялся в темноте мыслей, и Джинни не собиралась отходить от стены. Неподвижное изваяние, почти сросшееся с камнем, по крайней мере насквозь такое же холодное, как он. Молчаливая статуя с устремленным в темноту усталым взглядом.       На самом краю каменного выступа покоился дневник Тома Реддла. Ветер то и дело забирался меж страниц, книжка грозила упасть вниз, но Джинни не предпринимала попыток избежать потери. Несколько часов назад она сама бросала дневник в окно, вновь и вновь он покидал пределы астрономической башни, но через несколько секунд возвращался. Недавно Джинни предприняла последнюю попытку избавиться от книжки, которая снова оказалась неудачной.       Дневник не горел, не рвался, не мок в воде, не терялся, не разрушался от старости. И тем менее ветхим он оказывался, чем более истощенным был организм молодой девушки с рыжими волосами. С каждым днем кожаная обложка становилась крепче, чище блестели металлические заклепки по краям. С каждым днем кожа Джинни бледнела всё сильнее, взгляд необратимо потухал.       Повинуясь кратковременным порывам ветра, вместе с желтыми страницами шелестел новый, сильно выделяющийся на фоне общей желтизны листов дневника пергамент. Письмо Чарли. Джинни предусмотрительно положила его под обложку, чтобы не потерять. Так оно никуда не исчезнет. Дневник хранил всё, что оказывалось промеж его страниц. Если его жечь, рвать, топить, бросать из окна высокой башни - вместе с ним останутся целыми и инородные вещи, захлопнутые в плен листов. Книжка могла только забирать и ничего не отдавала взамен. И она забирала, жадно забирала всё, что может забрать. Тянула эмоции, силы, физическое здоровье. Пропадало желание жить.       Джинни уже даже не плакала, когда читала письмо любимого старшего брата - на это просто не хватало энергии. Чарли приглашал сестру в Румынию, развеяться, отдохнуть от учебы, посмотреть на драконов, просто хорошо провести время и подправить здоровье. Джинни всегда мечтала погостить у Чарли, грезила о радостном времяпровождении с братом вдали от обыденных мест. Сейчас она не хотела уже ничего. Дни каждой недели, которые девушка механически проживала, обрели бледный оттенок. При этом в голове прочно укоренилось осознание – ей не поможет ничто, если треклятый дневник останется с ней, неважно где, в Хогвартсе или Румынии.       Между строчек письма сквозила тревожная забота. Джинни не помнит момента, когда обыденное внимание родных приобрело беспокойный оттенок. Но она уже давно замечает тревожные переглядки Фреда и Джорджа и справедливо уверена в том, что сведения о ее состоянии известны всем домашним, хоть братья особо никогда не любили делиться с отцом и матерью новостями из Хогвартса. Сначала Джинни плакала, понимая, что не может ничего сделать, чтобы перестать волновать родных, что поганая книжка не оставит ее. Потом злилась на членов семьи, не желающих верить, что всё в порядке, и упорно продолжающих переживать. Затем ей стало всё равно. Просто не хватало сил, чтобы успокаивать, испытывать муки совести за то, что она не в силах исправить. Или не хочет?       Джинни каждый день неизменно брала в руки перо, которое магнитом тянулось к страницам, и покрывала листы мелким убористым почерком. Читала выступающие рваными буквами ответы неведомого Тома Реддла. Ее всем нутром каждую минуту дня тянуло взять дневник: она писала на уроках, пропуская мимо ушей объяснения даже самых строгих преподавателей, писала на коленке во внутреннем дворе Хогвартса во время перемен, писала ночью в мерцающем свете Люмоса, забравшись с головой под одеяло.       Приближался СОВ, но подготовка сошла на нет. Когда пятый курс собирался в гриффиндорской гостиной для вечерних самостоятельных занятий и возникал характерный шелест учебников, тихий гул, из которого время от времени отчетливо раздавались реплики взволнованных учеников о предстоящих экзаменах, Джинни то и дело отвлекалась от зазубривания, чтения, написания конспектов и незаметно для всех брала в руки книжку в мягкой обложке, открывала желтые страницы и писала, предусмотрительно отгородив локтем от одногруппников ее рабочее место. Никто не видел, никто не знал, никто…кроме Плаксы Миртл. - Если ты умрешь, приглашаю тебя жить в моем туалете, - добродушно предлагала Миртл, туманным облачком проплывая над головой сидящей в высокой пене Джинни.       Джинни часто приходила в ванную старост, хоть ей и не было позволено это делать. Поначалу она кричала под водой, набрав в легкие побольше воздуха и ныряя вниз, чтобы избавиться от разрывающих душу переживаний. Затем приходила туда, чтобы беззвучно плакать вдали от всех. В последнее время она только недвижно сидела в воде, и бледное лицо едва выделялось на фоне белой пены.       Болезнь. Дневник жил ее мечтами, надеждами, радостями, стремлениями, впитывая в желтые страницы всё, чем Джинни могла и не могла поделиться. Тянул эмоции, силы, медленно, но верно с давнего времени забирал жизнь. Сначала вторгался во внутренний мир, выедал нутро, затем подобрался к физической оболочке. С тех пор изменения стали заметны родным, которые сейчас были готовы на всё, лишь бы понять причину увядания дочери и сестры.       Джинни чувствовала себя больной, но не могла ни на день отложить перо. У нее болело всё внутри: мысли наливались ртутью, и едкие пары токсичными волнами распространялись по телу, затуманивая голову. Каждый момент жизни превращался в трагедию, каждая ошибка обретала облик неподъемной громады. Безобидные шутки одногруппников, слова преподавателей, любые замечания по поводу и без стали до умопомрачения важными вещами. Дневник заставлял воспринимать жизнь тяжело. Любой момент был чёрен, тьма поглощала сознание и затмевала радость, которой оставалось уже не так много.       Джинни молчала больше, чем говорила, стала нелюдимой, после занятий направлялась сразу в спальню, усталая от окружения, разговоров, требований, и предавалась общению с Томом. Писала реплики, получала ответы и всё глубже зарывалась в себя, вынужденная делить энергию с неодушевленным предметом, за которым стояло что-то громадное, тяжелое, опасное, настолько, что она и представить не могла. Не могла представить и не хотела – в ее понимании происходящее было безобидной игрой, обыкновенной привычкой, которую в один момент можно бросить. Но на деле громада, тяжесть и опасность уже давно захватили ее в дьявольские силки, и она этого полностью не осознавала, хотя частично какое-то осознание пронизывало затуманенные мысли, и этих редких просветов хватало на то, чтобы раз за разом совершать попытки избавиться от убийственного предмета: сжигать, рвать, топить, бросать. Безуспешно.       Неподвижное изваяние, почти сросшееся с камнем, по крайней мере насквозь такое же холодное, как он. Молчаливая статуя с устремленным в темноту усталым взглядом. Обездвиженный силуэт в кругу окна астрономической башни.       Тихий дрожащий вдох.       Пошатнувшись, силуэт отделяется от окна. Джинни слабо нащупывает мягкую кожаную обложку и касается холодными пальцами блестящей в лунном свете металлической заклепки на уголке. Еще пару дней назад обложка имела вид более потрепанный, а заклепка вмещала в себя налет медной ржавчины.       Гаснущие одна за другой в плену огромной черной тучи звезды уже не имеют значения – взгляд обращен вниз. Вдох, выдох, противоречащие друг другу мимолетные мысли и – это легко – свободное падение обессиленного тела и отключение истощенного сознания.       На самом краю каменного выступа покоится дневник Тома Реддла. Совсем новая, не тронутая ветхостью книжка.