3. Рыба тонет, не помогайте, она пытается остаться на дне

В школьном дворе было относительно тихо. Только журчание воды, плескание карпов кои, маленький и безмолвный всплеск от бросаемого им корма в гладь. Где-то далеко кричали другие школьники Альдеры, может, какой-то спортивный клуб собрался после уроков — лишь пересчёт окружения, не заинтересованность. В общем, как обычно. Единственное мелкое изменение, которое теперь заставило Изуку разговаривать, а не смотреть глазами дохлой рыбой, своей вежливостью и отчаянием, стояло перед ним и нервно теребило юбку. Придётся думать. (Изуку не испытывает чувств по этому поводу, как и не придаёт ситуации какую-либо окраску; всё для него поверхностно — он отказывался от мыслей, желаний и слов, многие вокруг требовали это возвращать. Меняется лишь степень настойчивости. Мешает, но чувств не вызывает — значит, он не зашёл в отклонении от своего нынешнего «я» далеко.) Пытаясь объяснить, как Изуку дошёл до своего нынешнего положения в обществе и состояния души, можно запутаться. Однако вопрос, поставленный перед ним и им же позже (то было мимолётной мыслью после происходящего сейчас диалога, исчезнувшей практически моментально), заключался не в истории, а просьбе объяснить, как придти к тому же. Хорошо. Вот краткая инструкция, как постигнуть похуистичный Дзен, специально для настойчивого маленького изменения. Во-первых, смиритесь. Примите свою судьбу и роль в этой жизни, признайте все свои отвратительные стороны, увидьте все слабости своего тела. Не восхваляйте это, просто смиритесь, что вы застряли с этим до конца своей жизни. Изуку, как хороший объясняющий, пояснит. Он беспричудный, это — самая главная его слабость и отвратительная черта. Он смирился, что бесполезен, смирился, что слаб морально и физически, смирился, что в жизни ничего не добьётся. Может показаться, что такое рано или поздно приведёт к отчаянию, но нужно просто следовать следующему пункту. Во-вторых, забейте. Нельзя достичь истинного похуистичного Дзена, не забив на всё. Отпустите свои планы, цели и желания. Отдайтесь течению, балансируйте, не прикладывая усилий, держась лишь за счёт воздуха в лёгких. Не забывайте о том, что когда-то к чему-то стремились, но лишь для того, чтобы не столкнуться с желанием добиться чего-то снова. Помните, что это ни к чему не приведёт. Изуку вновь здесь с наглядной иллюстрацией. Свою мечту стать про героем он отпустил в скромном возрасте восьми лет, во втором классе младшей школы. Более он не заботился о своём будущем, даже не думал о нём. Более не было нервозности или заикания, Изуку вообще перестал говорить на какое-то время. Более не было даже планов на завтра, ведь и мыслей о нём не существовало (и их нет до сих пор). Изуку отдался течению — теперь он не проявлял инициативу, никогда не говорил первым, не отвечал на оскорбления или физическое насилие, его учёба вне школы ограничивалась домашним заданием на завтра без какой-либо дополнительной подготовки. Никаких школьных проектов, если не принудят, никаких школьных клубов или секций, никаких достижений. Успеваемость ровно средняя, учителя даже не занижают, потому что она «соответствует беспричудному». Наконец, в-третьих — откажитесь от лишних эмоций, чувств и привязанностей. Даже если это кажется самим собой разумеющимся из прошлых пунктов, Изуку хочет подчеркнуть его. Откажитесь от радостей и печалей, разочарований и гнева, зависти и жажды справедливости — всего, что требует хоть немного энергии. Забудьте своё благоговение перед кумирами и злость на врагов, просто вычеркните это без каких-либо надежд или, опять же, разочарований на их счёт. Только вы приняли это решение, никто не виноват, но никто и не выиграл. И всё же стоит учесть, что некоторые привязанности должны остаться, чтобы продолжать поддерживать своё существование и стабильное отречённое состояние психики. Не хватайтесь за них, не разбрасывайтесь, однако и не возводите в абсолют, как единственное, что у вас осталось. Вы просто должны иметь достаточно уважения и терпения, крохотную щепотку заботы и доверия.

—

—

Вся жизнь Шинджумуросаки Фуан была наполнена Тревогой. Это чувство преследовало её столько, сколько она себя помнит. Не говори лишний раз, не задавай вопросов без острой необходимости, не дыши слишком громко, не выпячивай губы, не расслабляй живот, не забывай поправлять кофту, юбку и волосы, не моргай слишком много, не смотри в глаза слишком долго, не забывай отводить взгляд, не смотри на прохожих, если они сами не заметили тебя, не забудь проверить, точно ли все вещи в карманах, не забудь проверить, точно ли дом заперт, не забудь проверить, точно ли везде выключен свет, не проси лишний раз о чём-то, не забудь извиниться, не забудь проявлять инициативу, не говори всё время серьёзно, не говори всё время весело, не забудь извиниться, не проси повторить, не проси о чём-либо, если можешь сделать сама, не забудь правильно сформулировать вопрос, не забудь извиниться, не будь слишком строга к себе, не будь слишком снисходительна к себе, не забудь... Это не всегда распространялось только на неё и за других. Тревога окутывала всё её существо и, почему-то, не делала милой маленькой доброй нежной девочкой. Тревога — и собственный эгоизм вперемешку с инстинктом самосохранения, высвобождаемые Тревогой — говорила Фуан, что она в опасности, она может умереть, она может быть унижена, она может быть замученна, она может быть сломана, она может быть... И как Фуан могла сомневаться? Беспричудные не живут долго, они презираемы или игнорируемы, они бессильны и слабы, они... Она — их часть. Тревога и эгоизм делали её агрессивной, а инстинкт самосохранения — истеричной и паникующей. Она всегда в опасности. Они могут обидеть тебя, они могут побить тебя, они могут посмеяться над тобой, они могут навредить тебе, они могут... И после это превращалось в стойкое убеждение — с нарастанием Тревоги. Они обидят тебя, они побьют тебя, они посмеются над тобой, они навредят тебе, они сломают тебя, они ненавидят тебя, они смеются над тобой, они игнорируют тебя, они не хотят общаться с тобой, они предадут тебя, они ненавидят тебя, они притворяются, они обманывают тебя, они ненавидят... Мир ненавидел Фуан. Фуан боялась мира. Потому защищалась, как могла. Это не было истерикой и паранойей. Мысли были истеричны, мысли были параноидальны, но всё это — мысли. Ничто из этого не отражалось на лице. Обычно. Нужно создать хотя бы видимость силы, даже если все понимают, что Фуан просто жалкая и больная. Тревога — не паническая атака. Она всюду и всегда, она везде и постоянна. Она проявляется в действиях и словах, но слишком замаскированно, чтобы даже самому заметить. Тревога невидима для других. Тревогу легко проигнорировать и списать на что-то временное. Тревогу легко не заметить и принять за простую вежливость. Тревога, столь малая, очень удобна и малозначима, даже если не думать о ней так, но к этому мышлению приводят многовековые использования в пользу самих себя — опять же, чаще всего ненамеренно. Тревога невидима, потому что Тревога хочет быть такой. Не говори лишний раз, не задавай вопросов без острой необходимости, не дыши слишком громко, не выпячивай губы, не расслабляй живот, не забывай поправлять кофту, юбку и волосы, не моргай слишком много, не смотри в глаза слишком долго, не забывай отводить взгляд, не... Тревога не истеричная, не паническая и не громкая. Тревога беззвучная, потому что ты боишься издавать звуков, Тревога незаметная, потому что ты боишься показать её, Тревога удобная, потому что ты боишься быть другой, как для самого себя, так и для других. Опасность Тревоги не в том, что ты испытываешь её внезапно и громко-ужасно, отключаясь от всего мира и утопая в собственном страхе и ненависти. Опасность Тревоги в том, что она везде, всегда и всюду. Ты всегда в опасности. Ты всегда можешь быть сломан, в любой момент. «Ты создалась слабой, ей же и останешься, ей же и точно будешь сломана.» Твоё тело — хрупкая кукла из тонкого и ломкого стекла, что может разбиться в любой момент от любого неправильного действия, и ты боишься этого всю свою жизнь. Ты можешь никогда не сломаться. Ты можешь оказаться и вовсе не из стекла, а из стали. Но, смотря в зеркало, ты видишь там тонкое прозрачное стекло, украшенное трещинами и царапинами, которые, как бы ты ни старался, не можешь залатать. Они всегда, везде и всюду — даже смотреть не нужно, фантомно ощущаются. Ты можешь никогда не сломаться. Но Тревога сломает тебя сама, ведь ты боишься сломаться. Ты осторожно и медленно двигаешься, лишь бы по этому стеклу не пошли трещины. Ты не двигаешься так долго, как только можешь, не дыша лишний раз, а в твоей голове ураган паники, страха и паранойи, вопящие, что сейчас-сейчас ты сломаешься, по твоему телу пойдут трещины, вот-вот ты рассыплешься на тысячи осколков в мелкую крошку, совсем скоро... Твоё тело — кукольное, и твоё лицо тоже. Оно не меняется. Оно нормально. Потому что сейчас-сейчас ты сломаешься, по твоему телу пойдут трещины, вот-вот ты рассыплешься на тысячи... В один момент этих немых криков и отсутствия движений по твоему телу, даже если оно из стали, а не из стекла, пойдут трещины. Ты будешь так погружён в страх, что не увидишь, как они медленно расползаются по твоему телу. Ты будешь бояться, ведь сейчас-сейчас ты сломаешься, что не заметишь, как твоё тело медленно и осторожно распадётся на части — и ты будешь жить, боясь распасться, пока не останется ни одного целого кусочка. От тебя ничего не осталось, а ты даже не заметил. Кукла-Фуан не заметила, что что-то не так, ведь Тревога для неё стала нормальной. Что-то, с чем она жила всегда. Никто не сказал ей, что что-то, возможно, немного не так. Она сама не сказала себе, что что-то, возможно, немного не так. Тревога нарастает. От маленького комочка неуверенности и самозащиты разрастается в огромную чёрную дыру. Поглощая всё, к чему может прикоснуться, Тревога заменяет собой то, что должно было быть на её месте. Но ты всё ещё считаешь, что это нормально, ведь Тревога разрастается медленно и постепенно, и ты не видишь разницы между комочком и чёрной дырой. Ты не замечаешь её. Она всегда была там, значит, всё в порядке. Она вечно защищала тебя, значит, всё хорошо! Даже если в какой-то момент мнимая угроза ушла, ты будешь продолжать проецировать её по инерции, не зная, что, возможно, что-то не должно быть так. Это привычно, в конце концов. Тревога была с Фуан всегда. Вся жизнь Фуан была наполнена Тревогой. ...Теперь, ты уверен, что внутри твоей стеклянной кукольной груди не разрастается чёрная дыра?

∞

Фуан осторожно выходит из кабинета врача, имя и точную профессию которого не запомнила. Ноги двигаются медленно и осторожно, ведь сделаны из стекла, а лицо остаётся пустым, ведь всегда было кукольным, ведь так выглядят люди в горе. Она была права. Она всегда была права. Сколько бы тётя не утверждала, что это просто последствия болезни и слабого из-за отсутствия причуды тела, это было не простой выдумкой больного на голову человека. Белокровие. Лейкемия. Лейкоз крови. Рак крови. Она всегда была права.

∞

Сознание Фуан путалось в самом себе и, наверное, со стороны она выглядела как поехавшая. Это было отвратительно. Когда тебе просто не дано понять, какого это — думать более менее собрано, просто... Больно. И духовной боли, Фуан, похоже, не хватало, ведь двигаться физически с самого детства было очень выматывающим занятием. Она постоянно падала, цеплялась за что-то и шаталась из стороны в сторону, пытаясь скоординироваться в этом слишком искривлённом пространстве. «Разве все беспричудные такие, тётя?» — спутанность сознания, нарушение координации. Фуан была слабой. Поднятие даже пяти килограмм было пыткой, непосильной ношей. Развиваться физически, естественно, из-за этого было невозможно — руки просто на моральном уровне не поднимаются, особенно, когда после каждой попытки всё болит так, будто ты вот-вот сломаешься, распадёшься на тысячи осколков. Её тело болело почти везде. Разгибать и сгибать все части самой себя, даже поворачивать голову, было просто невыносимо. Боль была с Фуан, наверное, всегда, но это одна из немногих вещей, к которым она не смогла привыкнуть — боль вспыхивала снова и снова, как в первый раз. Позже на уроках биологии и из более подробных объяснений тёти она узнала, что у неё просто «ныли» суставы. Для Фуан — не «просто». — слабость мышц, боли в суставах. Фуан постоянно болела. Ей нельзя было находиться рядом с больными, ей нельзя было долго находиться на морозе, жаре или просто вне дома, ей нельзя было делать прививки и вакцины, ей нельзя было есть что-то слишком вредное, близкое к концу срока годности или что-то, в чём тётя не была уверена, ей нельзя было... И ей нельзя было повреждать кожу, ей нельзя было оставлять открытые раны и царапины, ей нельзя было выдёргивать заусенцы, ей нельзя было хоть как-то трогать прыщи, ей нельзя было подвергать себя хоть малейшей опасности, ей нельзя было... Всё, что могло ей хоть как-то навредить, тщательно контролировалось. Вся её жизнь была под наблюдением тёти. Всё могло причинить ей нестерпимую боль. Всё могло сломать её хрупкое, стеклянное, кукольное, беспричудное тело. «Это больше напоминает изоляцию, тётя.» — снижение иммунитета, подверженность инфекциям. Фуан где-то читала, что даже у людей без соответствующих причуд от рождения может быть более высокая температура, и при этом они не болеют — это просто наследственное, мутация, ошибка — всё, что угодно, кроме болезни. Их это не разрушало на части. Это было нормально. ...Почему так не могло быть с Фуан? Почему с каждым годом температура увеличивалась, приходила приступами и обострялась, но более никогда не была нормальной? Почему Фуан должна лежать, не имея сил встать, проглатывать таблетки и сиропы одни за другими, лишь бы жар или холод ушли хотя-бы на пару часов и в периоды обострения она могла хотя-бы поспать? Почему в эти часы, дни, недели Фуан должна была бороться за минуты спокойствия, при этом не имея других симптомов каких-то болезней? Почему её мозг будто плавился внутри черепной коробки, почему она должна была быть прикована к кровати грёбаными неделями, почему она должна была оставаться одна и просто пытаться бороться за выживание, пока другие жили спокойно, нормально? Почему она должна так терпеть это? Почему она? Почему? — высокая температура. Кровь никогда не останавливалась. Она шла, не переставая, никогда не прекращаясь, пока её насильно не затыкали. Но даже тогда должны были пройти часы, чтобы всё стало нормальным. Человеческим. От этого голова Фуан снова болела, разрывалась на части и осыпалась на тысячи осколков. От этого чувство собственного, живого, человеческого тела притуплялось, а в особо плохие дни и вовсе исчезало. Это были собственные выдумки человека, не знавшего, что с ним происходит, и которому так и не объяснили. «Я накручиваю себя по таким пустякам, тётя.» — несвёртываемость крови. Фуан редко не чувствовала себя уставшей. Сны по десять часов, что раньше были совершенной нормой, стали просто способом выпасть из реальности на подольше. Долгие купания, расслабляющие игры с котами, любимые вкусности и многое другое — ничто не давало её телу и разуму передышку. Всё лишь скапливалось на стенках капилляров и в составе заражённой чёртовой лейкемией крови, впитывалось в клетках и оседало в каждой её части, в каждом осколке. Усталость не уходила, она следовала за ней и тяготила каждую клетку. Фуан всегда была где-то между расслабленностью и напряжённостью, ведь ни одного, ни другого просто не могла добиться. Всегда где-то посередине, и это тоже выматывало. «Тётя, а когда я отдохну, то смогу вернуться в школу?» — усталость. Любимая еда не облегчала. Она просто становилась пресной и иногда безвкусной, перестав вызывать хоть каплю удовольствия. Есть такое с каждым днём было всё тяжелее. В какой-то момент завтрак был вычеркнут из расписания, после — ужин, а дальше... А дальше не было желания даже брать ложку в руки. Перебиваясь лекарствами, сухомяткой и сладостями, что тоже перестали приносить хоть что-то, кроме малого насыщения её желудка, Фуан продолжала жить, пытаться найти причины цепляться за существование, смотря на весы, что с каждой неделей показывали всё меньше. Может быть, именно в тот момент тётя наконец подумала, что что-то «не так» даже с беспричудной. «А тётя точно любит меня?» — потеря аппетита и веса. Возможно, это не всё. Возможно, с ней что-то ещё было «не так». Но, перебирая всё это в уме, Фуан не думает, что только это важно. Многое другое, кроме причин, заслуживает большего внимания. Действительно. Если она с самого начала была сломана и если с самого начала ей не был дарован дар спастись, то есть ли вообще смысл думать, из-за чего она была сломленна? «Мне остаётся только бесконечно сожалеть.» — и так далее.

∞

Фуан осторожно заходит в свою комнату и тихо закрывает дверь. Всю дорогу от городской больницы до дома она читала о лейкемие. Статья за статьёй, и всё быстро сошлось. Её уже не волновало, как не заметила этого раньше, не волновало, что сделала не так. Это всё равно больше не имеет смысла. ...Это у Фуан выявили случайно. Если раньше всё можно было спихнуть на слабый организм, отсутствие физической нагрузки и подготовки, беспричудность, да даже на простое детское преувеличение, которым так любила оправдываться тётя, то сейчас... Сейчас ей нужна какая-то там сложная диагностика. Как Фуан поняла из статей, какой-то там вид лейкемии (слова врача слишком размыты) можно выявить в любой мелкой префектурной лаборатории, куда они и ездили недавно по направлению местного городского врача. Естественно, можно. Но для «лучшего лечения и направления химиотерапии» ей нужна чёртова диагностика, которую делают только в крупных центрах этой чёртовой страны. А у них уже нет денег. Тётя потратила большую часть своих сбережений «на чёрный день» на всю эту беготню от одного врача к другому, от одного города к другому, от одной крупной платы за такси к другой. У них даже собственной машины нет, а у тёти тем более нет водительских прав! Да и зачем? Работа в местном офисе рядом, школа рядом, а дальше города она жизни не видела! У неё же какие-либо сбережения отсутствуют напрочь. В конце концов, зачем беспричудному ребёнку деньги, если он сутками болеет и из кровати не вылазит? ... Фуан медленно шагает по скрипучим доскам, что давно нужно было бы заменить. Не падает на кровать лицом в подушку, не кричит, не плачет. Сейчас в этой маленькой комнате она одна. Нет опасности, нет нужды в защите. Только холод пола, жар в теле и путаница сознания. Поэтому она осторожно садится на матрас, снимает носки и медленно кладёт их на рядом стоящий стул. Растёгивает халат, который был подарен на какой-то день рождения — ни она, ни тётя уже не помнят, на какой именно — складывает его и оставляет у самого края кровати. Ложится. Тётя говорит, что она должна поспать. Тётя говорит, что сейчас ей нужен отдых, а утром они вместе обсудят всё «произошедшее». Тётя говорит, что она просто в шоке, ей нужно успокоиться. Фуан же понимает, что чувствует только комочек чего-то родного и мерзкого в груди. Ей думается, что сегодняшнего дня вообще не было, всё — лишь сон при 39,9. Нужно просто проснуться. Очнуться. Раскрыть глаза. Под стеклом её груди рождается страх.

∞

Проснувшись через пару часов, она медленно поднимается с заправленной мятой кровати, застёгивает на себе халат, берёт телефон и ложится обратно. Фуан открывает очередную расслабляющую игру, но не особо соображает, что вообще делает в ней. Она понимает, что скоро умрёт. В статьях написано, что при лейкемии умереть можно на любой стадии. Врач сказал, что у неё рак уже очень долго, очень запущен и очень малая вероятность того, что Фуан сможет обойтись одной лишь химиотерапией без пересадки костного мозга. Врач сказал, что у неё мало шансов выжить. Врач сказал, что у неё мало времени. Её руки уже давно дрожат. Тётя сказала, что это от нервов, а та женщина-психиатр добавила, что это побочка таблеток. Они дрожат уже более четырёх лет. Она успела привыкнуть. Но почему-то сейчас её палецы такие дёрганые, что Фуан не понимает, как вообще двигает ими. Уровень пройден. Фуан понимает, что скоро умрёт. Фуан, наверное, всегда знала, что всё оборвётся намного быстрее, чем хотелось бы. Просто не думала, что это настолько близко. Поэтому она не паникует. Спокойно приняла слова врача, спокойно вернулась домой, спокойно ушла в свою комнату, спокойно поспала пару часов, спокойно играет в телефоне. Фуан не паникует. Фуан знала, что так и будет. Уровень пройден. Фуан понимает, что скоро умрёт. И как бы сильно она не желала это во время срывов и просто в очередной плохой день, как бы она не продумывала способы сделать это, лучшее время, последствия, причины, как бы... Она просто не была готова. Фуан поняла это, когда один дерьмовый парень попытался избить её за беспричудоность (потому что, конечно же, из-за чего ещё?) и в итоге приложил виском о острый угол стола. Она поняла это, когда почувствовала настолько сильную боль, что не могла сравниться ни с чем испытываемым ей за всю жизнь. Она поняла это, когда провела весь оставшийся день, думая только о том, что если бы он ударил сильнее или угол оказался бы острее, она бы умерла. Фуан поняла это, когда почувствовала, насколько смерть на самом деле жуткая. Поэтому Фуан не была готова. Телефон выпадает из дрожащих рук. Фуан замирает, даже если понимает, что нужно просто взять чёртов телефон и допройти уровень. Нужно просто взять чёртов телефон. Нужно... Фуан понимала, что скоро умрёт. Она догадывалась, она чувствовала это, но не может осознать этого. Она не может принять, что скоро её существование сотрётся. Это... Это больно. Это страшно и тревожно, это мерзко и тошнотворно. Она чувствует, как задыхается, когда тысячи её собственных голосов кричат в голове: «Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!» Её жизнь, её мысли, её личность, её деятельность, её внешность, её образ! Всё это не должно стереться! Она приложила к этому столько сил и времени, её существо не должно исчезнуть! ФУАН НЕ ХОЧЕТ! Но никто её не спрашивал. Подавляемые эмоции вышли наружу, когда её тело пробил нервный срыв.

∞

Она осознавала, что происходит вокруг, когда бросала телефон в стену и с грохотом падала на ковёр, колотя по нему кулаками. Она осознавала, что бесконтрольно ревёт и воет, утыкаясь щекой в жёсткие нити. Фуан осознавала, но не хотела останавливаться. Тётя забежала в комнату, злая и сонная, примерно минут через десять, когда она натурально кричала и каталась по полу. Это уже не срыв, а приступ психоза, и это было отвратительно. Когда тётя осторожно подняла её и повела на кухню, она не успокоилась. Ещё пару часов Фуан ревела и задыхалась, а до рассвета продолжала трястись и что-то мычать. Голова отказалась думать ещё на первой чашке чая, а под одиннадцатую стало клонить в сон. Отключилась Фуан прямо за столом, упав лицом в плёнку-скатерть. Проснулась под вечер, горло скребло и пульсировало, а глаза опухли так, что почти ничего не было видно. Выпив два литра воды, снова потянуло в сон, но тётя не дала забыться под одеялом — вытащила на разговор. Хотя, о чём говорить, Фуан не знала; тётя, похоже, тоже. Они неловко сидели минут десять, пока тётя пыталась найти слова. Она же даже не старалась, уплывая сознанием в Тревогу. Наконец, тётя сказала, что она точно-точно не умрёт, всё будет хорошо и главное — продержаться. «Деньги где-нибудь найдём» — кажется, сама тётя в это тоже плохо верила. Одни объятья, скорбь в глазах тёти; она снова провалилась в сон.

∞

Следующая неделя была мутной. Череда срывов повлекли за собой абсолютный мандраж конечностей — даже голову начало потряхивать. В школу тётя, очевидно, не пустила; она сама бы вряд-ли продержалась дольше одного урока. Осознание, что одноклассники могут спокойно жить, не заботясь о чём-то таком, что проживут они ещё долго, что им не приходится терпеть нарастающую боль в сердце... Было отвратительным. Боль в сердце, опять же, нарастала. Обезболивающие помогали слабо, лишь оказывая побочки, тело колотило и знобило; даже во сне всё было чёрным и трясучим, а, просыпаясь, приходилось смывать под душем холодный мерзкий пот. Если ей всегда было труднее двигаться, чем другим детям, то сейчас это стало чем-то полностью абсурдным — ноги отказывали. Фуан была почти что анорексичкой с таким режимом и набором заболеваний, но сейчас вес тела ощущался как пара тонн; это было просто смешно! Когда обезболивающие препараты перестали помогать, стало страшно. От боли мутило и пробирало ужасом, потому что смерть стучалась в грудную клетку. На истерику уже банально не хватало сил, да даже встать с кровати не получалось! Холодный пот теперь тоже не смыть, и от его скопления тошнило до подступления рвоты к горлу. Когда Фуан заметила посинение ушей и участков кожи около носа в экране телефона, ведь силы нашлись только взять и проверить время... Она закричала. Даже если это было хрипло, жалко и глухо, на крик ушли все её силы. Фуан умирала.

∞

Тётя на следующий день отпросилась со смены с вычетом из зарплаты. Даже если тётя и была человеком не самым приятным, видеть, как Фуан умирает, было, похоже, больно и жалко; иначе она не может объяснить такую внезапную заботу. Тётя крутилась около неё весь день, пытаясь накормить и заставить проглотить ещё сотню таблеток. Она панически обзванивала друзей в поисках помощи и обходила знакомых, чтобы взять в долг и наконец положить её в больницу под наблюдение; она даже пешком пошла через весь город в поликлинику, чтобы закупиться хоть каким-нибудь таблетками, что помогут. Это было напрасно. В какой-то момент у неё начались перманентная отдышка и тахикардия — увеличение сердечных сокращений. Боль в районе сердца распространилась по левому плечу и шее. Теперь даже просто лежать было мучительно. От боли Фуан слабо понимала, что происходит вокруг. Сознание плыло от жгучих пульсаций, а ощущение мерзости от липкого пота на теле и мандража конечностей не проходило. Среди ворота обрывистых слов, что были её мыслями, Фуан смогла вырвать одну историческую: Она вот так и умрёт, да? (Нет, она не может. Не может. Не может. Что-то внутри неё наконец-то ломается.)