Часть 1

***       Боишься телефонных звонков и забываешь о сне на долгие полгода. Не можешь заставить себя переступить черту, которая разделяла ваши с Даном жизни с момента расставания, а Кира боится ехать к отцу одна. Плачет у твоей кровати, скомкав в руках одеяло, цепляется пальцами за твои пижамные штаны и едва ли не умоляет о визите к Балану, и ты не выдерживаешь. Цепляешься взглядом за её острые черты лица, естественную худобу, и падаешь на спину, закрывая лицо руками. Исправлять что-то в ваших отношениях уже слишком поздно, но ты не хочешь еще и предавать его под конец. — Одевайся, — ты хватаешь со стола ключи от машины, пачку ментоловых сигарет, которые Паша заказывает тебе из Америки, и кожаную куртку с потертыми рукавами. Пытаешься понять, не забыла ли чего-то, и горько улыбаешься — счастье. Дочь теряется в твоём решении, вытирает слёзы и сбегает вниз по ступенькам, возвращается быстрее, чем ты успеваешь отчитать себя в жалости.       Кира ведёт за руку к машине и тянется к ключам, но ты качаешь головой, открывая ей пассажирскую дверь. — Ты уверена, что ты справишься с управлением? — смотрит скептически, так же, как и ты сомневаешься, а ты уверенно киваешь, понимая, что ехать будешь очень аккуратно. — Ты и так перенервничала, Солнце. Поспи пока мы доедем: малышу это полезно, — заставляешь себя улыбнуться и присаживаешься на колени перед своим взрослым ребёнком, касаешься пальцами её припухшей от слёз щеки, а Кира пока загорается каким-то мучительным для себя осознанием, отползает по сидению к противоположной двери и закрывает ладонью рот. — Мы же папе не сказали, — слёзы потоком вырываются из глаз, и ты забираешься на заднее сидение, набирая номер зятя, который не отвечает. Обнимаешь дочь, но твои руки не действуют на неё успокаивающе, она вырывается, едва не кричит, рыдает еще сильнее, а ты так и не научилась за двадцать с лишним лет справляться с её истериками. — Ты скажешь ему, Кирюш, обязательно скажешь, — целуешь в висок, позволяя схватиться руками за свои плечи, и надеешься, что Дан сможет хоть как-то отреагировать. Молишься, чтобы он улыбнулся, и вам всем стало гораздо легче.       Достаёшь из кармана вибрирующий телефон, выдыхая. Надеешься на поддержку одного из мужчин семейства, и ничего не объясняя, сразу включаешь громкую связь. — Привет, Венечка, — проговариваешь дрожащим голосом, и сын чувствует твои интонации даже за океаном, разделяющим вас. — Что случилось? — Кира впивается пальцами в ладонь и выхватывает телефон, поднося его ближе к себе. — Вень, мне так страшно, — заходится нервным кашлем, и ты тянешься к бардачку, чтобы достать ингалятор. Протягиваешь его Кире, прося сына немного подождать, а он напряженно молчит по ту сторону телефона, и это вселяет в тебя дополнительные страхи. — Вень, — девушка снова хватается пальцами за телефон, вытирает слёзы, и последняя её фраза звучит на надрыве. — Приезжай, пожалуйста. Please, — она тянет гласные и сбрасывает звонок, будучи абсолютно уверенной в том, что брат не оставит её наедине со своими страхами, а ты радуешься, что хоть одну вещь в своей жизни сделала правильно — воспитала сына мужчиной.       Даёшь Кире еще немного времени, а потом закутываешь её в плед и пересаживаешься за руль. Немного приоткрываешь окно, хватаешь ртом свежий воздух и заводишь автомобиль. Терпеть не можешь зудящее в голове напряжение, но оно сопровождает вас всю дорогу до больницы, и остановившись перед самым входом, ты, не в силах разбудить дочь, гипнотизируешь бежевое здание, ковыряя ногтями руль. Даёшь себе время приготовиться к столь желанной встрече, но обстоятельства решают вас поторопить.       Твой телефон, закреплённый на приборной панели, разрезает писком тишину, и не успев взять трубку, ты слышишь тихий голос Киры. Протягиваешь мобильный ей, пожимая плечами, и закрываешь глаза на время всего разговора. Стараешься пропускать мимо себя отголоски фраз и горькое «папа», но оно каждый раз подтачивает что-то внутри тебя, и ты боишься, что к вашей скорой встрече с Даном там не останется ничего.       Выходишь из машины, не в силах терпеть эту незапланированную пытку, и успеваешь навернуть несколько кругов вокруг машины, пока из больничных дверей не выходит знакомая фигура. Идёшь навстречу, заметно ускорив шаг, чтобы не разминуться, и перехватываешь за руку женщину, которая отчаянно пытается тебя избежать, осматриваешь её бледное, осунувшееся за годы лицо, и отступаешь. — Чего вы от меня хотите, Тина Григорьевна? — плюётся ядом, задирает подбородок, и ты уже жалеешь о том, что подошла, но сдаваться поздно. — Вик, как он? — тебе невероятно стыдно спрашивать о самочувствии любимого человека у посторонней женщины, но ты хочешь быть готова к тому, что увидишь в больничных стенах. К сожалению, готовить никто не собирается. — Зачем ты приехала? — заставляет тебя вспомнить о том, что Вика — единственный человек, который никогда вас с Кирой не жалел, и тебе сложно её осуждать, потому что, выходя замуж за Дана, она не соглашалась быть в роли второстепенного персонажа, но становилась им каждый раз, когда вы втроём где-то пересекались. Ты собираешься с духом, чтобы ответить, но не можешь ничего придумать. Тебе жизненно важно его увидеть еще хотя бы несколько раз, чтобы корить себя немножечко меньше, но сказать это ты не можешь, и дочь, будто чувствуя твою потребность в поддержке, врывается в ваш разговор, хватается рукой за твои дрожащие пальцы и слабо улыбается. — Я тебя потеряла, — тихо шепчет, а Вика едва ли не смеётся, смотря на вас. У неё нервно дёргается уголок губ, и она перехватывает Киру за руку, притягивая к себе. — Решила вспомнить за отца? — в её взгляде скользит тотальная ненависть, и ты жалеешь Вику, хотя бы потому, что за столько лет совместной жизни они с Даном так и не смогли обзавестись общими детьми, и ты не раз ловила краем уха голос своего мужчины о том, что кроме Киры ему никто не нужен. Тихо посмеивалась с этой ситуации, стоя в нескольких метрах, потому что он просил у тебя второго ребёнка, или двух, расплываясь в счастливой улыбке у колыбели дочки.       Сейчас не хочешь верить в то, что отказавшись от ваших чувств, изменила вектор его желаний. — Не кричи на неё, ей нельзя нервничать, — отталкиваешь руку Вики от запястья своего ребёнка, и она утыкается взглядом в слегка округлившийся живот. Фыркает и презрительно осматривает вас двоих. — Да, я забыла, что есть вещи поважнее умирающего отца, — бьёт вас напоследок, прежде чем уйти, и ты тяжело сглатываешь, смотря на бледнеющую дочь. — Не слушай Вику. Она просто расстроена, совершенно не думает, что говорит, — притягиваешь дочку к себе, а она качает головой, всхлипывая. — Она ведь правду говорит, мам, — прячет лицо в твоих волосах, позволяя качать себя из стороны в сторону, как в детстве, и ты даёшь ей расслабиться в материнским объятиях, хотя сама тоже хочешь в ком-то утонуть. ***       Вы сидите возле спящего Дана, держа его за обе руки, и ты время от времени поглядываешь на дочь, которая не отрывает взгляда от скачущей линии пульса на мониторе, лишь изредка вытирает слёзы и касается губами небритой щеки отца, задерживаясь на ней губами, а ты боишься разлететься на атомы, если позволишь себе что-то больше невесомого прикосновения к руке.       Вздрагиваешь, когда Дан в ответ сжимает твою руку, и пытаешься улыбнуться ему в ответ, хотя по твоей коже идёт мороз от одной только его вида: исхудавший, с множеством седых волос, в окружении иголок, — мужчина, внушавший тебе ощущение безопасности даже на расстоянии в течении очень долгого времени, сейчас беспомощно смотрит на тебя и едва сжимает указательный палец ладонью. — Родные, — тихо шепчет, переводя взгляд с тебя на Киру и слабо улыбается, а ты не выдерживаешь, падаешь губами в его волосы, обнимаешь за шею, зацеловываешь щеки. Тебе так важно чувствовать его сейчас, пока у тебя еще есть такая возможность, а дочь, державшаяся всё время вашего пребывания здесь, теряет себя, падает лицом ему на грудь, обнимает со всех сил, просит прощения, пока он качает головой и заставляет себя поднять дрожащую руку, чтобы прижать дочку ближе. — Папочка, — поднимает на него блестящие глаза, а Дан сканирует взглядом изменения в её теле и счастливо улыбается. — Внучка? — смотрит на живот дочери, пока она теряется с ответом, а потом пожимает плечами. — Еще слишком рано, — глотает слёзы, целует руку отца и упирается в неё лбом. — Мы пока не знаем, но я тебе обязательно расскажу. Ты будешь самым первым, кто узнает. Обещаю, — Балан кивает, принимая несбыточные обещания, делая вид, что не знает о том, что до рождения желанного внука не доживёт, а ты в который раз его силе поражаешься, крепче сжимаешь руку мужчины, чтобы оказать хоть какую-то поддержку, а он повторяет еще раз, но с уже утвердительной интонацией. — Внучка, — разлетается мягким смехом по палате, и ты дрожишь от переполняющих тебя ощущений, гладишь его по руке, пока Кира поднимает на отца вопросительный взгляд. — Но как ты можешь знать? Малыш ведь еще совсем кроха, — инстинктивно касается рукой живота, а ты улыбаешься искренне впервые за долгое время. — Твой папа — волшебник, — вспоминаешь, как он назвал пол вашего ребёнка всего на четвертой неделе, и когда УЗИ твердило о том, что ты беременна мальчиком — улыбался и говорил, что знаешь лучше врачей. Смеялась над ним тогда, зарываясь пальцами в густые черные волосы, говорила, что вы еще посмотрите, а он вырисовывал сердца и крылья на животу, ведь его дочь будет самым настоящим ангелом. Ты никогда не забудешь своё искреннее удивление и его знающую улыбку, когда после партнёрских родов он целовал твои губы, шепча нежности, и говорил, что у вас невероятно красивая девочка. Никогда не забудешь его поцелуи. — Он всё знает на перёд, — расплываешься в улыбке, вытирая слёзы с лица, а потом сталкиваешься со взглядом полным обожания, и тебя уносит на много лет в прошлое, когда вы еще просыпались от навязчивых лучей и тонули в объятиях друг друга. — Тань, — он шепчет, вырывая тебя из жестоких воспоминаний, и сейчас тебе кажется, что вы не разводились, а так и прожили всю жизнь вместе, и если бы не твои приоритеты — всё действительно бы было иначе, но больше ты не собираешься терять времени, пока вам еще немного его оставили. — Прости меня, — смотришь на посапывающую дочь, которая расположила голову на коленях отца, гладишь её по волосам, а он накрывает твои пальцы ладонью. — Я не смог тебя разлюбить, — говорит с долгими паузами, и это признание прилетает острым ножом по сердцу. Качаешь головой, не веря его словам, и от этого тебе становится лишь тяжелее, подвигаешься ближе и касаешься его сухих губ в нежном поцелуе, не понимая, как могла себе в этом отказывать столько лет. Проводишь языком по его губам, увлажняя их, а он тянется к тебе, но не может подняться. — Я, наверное, пойду. Ваня приехал, — слышишь восторженный голос дочери и отрываешься от Дана, моментально краснея. Прикрываешь губы рукой, улыбаясь, а Кира осматривает вас двоих со светлой благодарностью в глазах. — Вы не представляете, как долго я этого ждала, — ты тоже, но никогда никому об этом не скажешь. Дочь наклоняется, чтобы обнять Балана, шепчет, что любит его и обязательно придёт утром, и он кивает, говоря, что будет ждать. Целует её в щеку, и ты падаешь в его объятия, как только Кира уходит. Прижимаешься к груди, зацеловываешь каждый миллиметр лица, и тебе так хорошо и спокойно, что ты позволяешь себе уснуть, повторяя на последок о том, что любишь, и вы со всем справитесь. Обязательно. ***       Открываешь глаза из-за того, что кто-то усиленно трясёт тебя за плечо и зовёт по имени, видишь перед собой врача и пустую кровать, оглядываешься по сторонам, отказываясь верить своим мыслям, и не можешь подобрать слов, когда Владислав Николаевич, поджимает губу в соболезнующем жесте. Не слышишь, что он говорит, подрываешься с места, не чувствуя ног. В голове стаей птиц проносится Даново «я не смог тебя разлюбить», и эти слова погибают, разбиваясь о лопасти вертолёта вместе с осознанием того, что она не спит.