Глава 6: Довольна?

В компании Непризнанной две недели каникул протекают резво и довольно-таки увлекательно. Дни я по-прежнему провожу в Аду: статус обязывает посещать традиционные праздничные мероприятия. Однако вечерами, вместо того чтобы скрываться в приватных ложах и наслаждаться вниманием всегда готовых для меня демониц, я возвращаюсь в школу за дозой совершенно иного удовольствия. Нахожу Уокер в уже знакомой комнате или, если позволяет терпение, дожидаюсь её у себя — и она приходит. Разумеется, образ ангелочка не позволяет с порога заявить об истинных желаниях, но Непризнанная находит выход. В первый раз она пришла, чтобы отдать книгу. Ту самую, которая была мне нужна ровно два раза по пять минут, и то, чтобы её позлить. Непризнанная гордо сообщила, что закончила доклад и теперь я могу забрать чтиво, а сама просочилась в комнату, стоило принять щедрый дар и на секунду скосить взгляд на обложку. Сделала вид, что жуть как заинтересовалась графином глифта на моём комоде — а сама даже не заметила, как хрустальные осколки рассыпались по полу, когда я нагнул её и резко вошёл сзади. Во второй раз Непризнанная заявилась, чтобы попросить у меня… отвёртку. Заявилась в том самом блядском халате на голое тело — щеголяла так через всё мужское крыло на радость Непризнанным подросткам, которым сперма в мозг ударяет от вида женских щиколоток. Состроив щенячьи глаза, посетовала, что кровать Мими шатается после наших приключений, и ей срочно нужно её починить. Именно ночью, именно в таком виде. Я даже прикинул, что был бы не прочь понаблюдать, как она полуголая скачет вокруг громадной постели, как пыхтит и пыжится, то и дело бросая на меня укоризненные взгляды за то, что не помогаю совсем. Однако отвёртки у меня не оказалось — пришлось Непризнанной довольствоваться другим инструментом. И разочарованной она не осталась, судя по тому, как старательно она заглатывала его и как громко визжала, когда я трахнул её раком прямо на полу. Словом, предвкушение вечера скрашивает даже скучные и одинаковые вечеринки высшего Адского света. Поэтому я в очередной раз покидаю мероприятие, что только-только начало разгораться. Поэтому терпеливо отцепляю пальцы незнакомых демониц от полурасстёгнутой рубашки. Поэтому салютую фигуре Мамона неподалёку и, залпом прикончив сладкое пойло, устраняюсь в сторону портала на Небеса. Сегодня я припозднился: на улице темно, а в коридорах на редкость тихо. Стук моих каблуков отражается в пространстве, перебивает приглушённый шелест музыки за некоторыми из закрытых дверей. Дорогу я выучил уже наизусть — каждый шаг и поворот стал привычным, ожидаемым. И лишь внезапное появление Мими на горизонте в знакомую картину не вписывается совсем. Демоница не сразу замечает меня: движется неслышно, прижав к груди лаковые туфли на шпильке, и воровато оглядывается. Я уже видел её сегодня — на Мими то же платье с глубоким вырезом, что она надела на вечеринку, только изрядно помятое, а причёска растрёпана. — Малышка Мими, — с нескрываемым удовольствием наблюдаю, как та подпрыгивает от звука моего голоса, и останавливаюсь, скрестив руки на груди. — Неужто решила пораньше вернуться в школу? Не замечал за тобой такой преданности учёбе. Выдыхает недовольно и дёргает головой, будто сбрасывая нервозность — получается почти убедительно. Особенно когда она вздёргивает подбородок и нарочито расслабленно говорит: — Мне нужно было взять кое-что из комнаты. Выгнув бровь, выразительно окидываю Мими с голых ног до макушки: даже сумочки с собой нет. Демоница замечает мой скептический настрой и поджимает губы — возвращает мне такой же придирчивый взор, а потом нападает сама: — А ты что здесь делаешь? Сложить два и два могла бы с лёгкостью — достаточно предположить, куда я направляюсь. Но мысли Мими слишком заняты сейчас: мечутся, пытаясь сообразить, как много я заметил и как поудобнее выкрутиться, не вызывая ещё больших подозрений. — Я не отчитываюсь перед тобой, — холодно замечаю, вынуждая её напрячься ещё больше. — Разумеется, нет, — спохватившись, кивает, но от своего вопроса не отступается: — Просто я помогала отцу организовать мероприятие, и если тебе что-то не понравилось… Звучит почтительно и тактично, но серые радужки подозрением сверкают — неужто догадалась? — Да, мне стало скучно, — бросаю, цокнув языком. — Не хватило развлечений. — А мне показалось, что тебя очень тщательно… развлекали. Смотрит с вызовом, явно довольная собой. Наверняка видела на вечеринке, как демоницы вьются вокруг меня, и мысленно добавила фото в личное дело — на случай, если придётся вновь объяснять Непризнанной, что та крепко вляпалась. Вот только у самой за душой интересный грешок. Мими явно не была в своей комнате, иначе успела бы привести себя в порядок — значит, не доверяет свою тайну даже Уокер. Не доверяет отцу и друзьям, поэтому ей и пришлось использовать вечеринку вместо алиби. И незатейливый план сработал прекрасно — ровно до того момента, когда она наткнулась на меня. Теперь Мими злится, боится и кусает первой: знает, что мне не составит труда пораскинуть мозгами и понять, что она сбежала на несколько часов в школу… К кому-то, кто не улетел домой на каникулы. — Ох, малышка Мими, я бы решил, что ты ревнуешь, — ухмыляюсь, подходя ближе на пару шагов, а она задирает голову, смело глядя в глаза, — если бы не твоя смазанная помада. Вмиг теряет свою решимость: бледнеет и прячет взгляд, безошибочно различив догадку между озвученных строк. Тянется, чтобы поправить макияж, но я опережаю её: наклоняюсь ниже и пальцем обвожу контур пухлых губ, нарочито медленно стирая тёмную краску. А когда демоница в напряжении застывает, делаю последний ход — неизменно победный: — Я не стану лезть в твои дела, Мими, — заявляю, вкрадчивым шёпотом касаясь уха, — если ты не будешь совать нос в мои. Вновь сталкиваемся глазами — нет, ещё не догадалась. Шестерёнки в девичьей голове ещё вертятся, ещё только подозревают, что я оказался здесь не просто так — и Мими усилием воли останавливает их лязг. Слишком велик риск, слишком хорошо знает: мои угрозы не бывают пустыми. Фыркнув, обходит меня и оставляет предупреждение без ответа, торопливо скрываясь из виду — усмехнувшись, я провожаю взглядом разозлённую фигуру, засчитав себе безоговорочный выигрыш. Ну что ж, теперь можно вернуться к изначальному плану: уверен, Непризнанная уже заждалась. Предвкушаю, как она сразу откроет мне дверь, как пропустит внутрь и остановится чуть поодаль, заламывая пальцы от нетерпения. Я помучаю её немного, заведу какой-нибудь бессмысленный разговор только чтобы понаблюдать, как последние ниточки её выдержки дотла сгорают, заставляя отвечать всё резче и отрывистее. Может, она сама проявит инициативу? Подойдёт ближе, невзначай касаясь плеча и груди, приспустит бретельки ночнушки, начнёт тереться рядом, то и дело задевая задницей ширинку моих брюк… Да, это было бы возбуждающе: смотреть, как сучка старается, лишь бы вывести меня на активные действия. Однако Непризнанная не отзывается на стук. Прислушавшись, не различаю в комнате даже шороха и проворачиваю блестящую новизной ручку — после инцидента с отвёрткой я, разумеется, прислал из Ада несколько демонов, чтобы они починили кровать и дверь. Открыв последнюю, убеждаюсь: в спальне никого нет. В ванной так же тихо и темно — недовольно нахмурившись, выхожу в коридор и оглядываюсь. Вряд ли она пошла в мою комнату: та заперта, а ждать под дверью для Непризнанной слишком низко. Ужин уже давно закончился, а все её друзья разъехались — остаётся два варианта: Земля или библиотека. Если Уокер усвистала в родные края, то найти её мне не удастся, потому выбираю второй путь и, развернувшись, на ходу меняю столь стройно сложившийся в голове сценарий. Теперь думаю о том, как обнаружу Непризнанную в дальнем зале, на диване или в кресле. В домашней одежде — не ждала ведь, что я всё же заявлюсь — и с какой-нибудь человеческой книжкой в руках. Она отложит её, когда я расположусь рядом, в предвкушении оближет губы, вспоминая наши последние визиты в библиотеку, а потом… — Да чтоб тебя! — голос Уокер вдруг врывается в мою фантазию, вновь нарушая задумку. Я резко останавливаюсь, поворачивая голову на звук. Тяжёлая дверь приоткрыта, внутри помещения горит свет, но это вовсе не библиотека — мастерская. Особо творческие ученики занимаются здесь скульптурой и живописью, а их лучшие работы иногда можно встретить на стенах коридоров или в залах. Я никогда не причислял себя к художникам — всегда ходил мимо и даже из любопытства не подглядывал за работой других. Однако теперь появился весомый повод — недолго думая, я следую за вереницей приглушённых ругательств и непонятных стуков и толкаю дверь. В помещении пахнет красками, глиной и творческими муками. Здесь царит настоящий хаос: высокие стеллажи, расставленные вдоль стен, пестрят цветными баночками и инструментами, а на большом столе посредине комнаты раскиданы холсты, кисти и бутылки с краской. Раковины запятнаны серыми мазками и кляксами всех цветов радуги, а в дальнем углу свалены рамы и подрамники — они почти перекрывают собой арочный проход в смежную комнату. Вряд ли всё это дело рук Непризнанной: судя по тому, что та возится с мольбертом, пытаясь раскрутить упрямый винт, она тут недавно. На Уокер лёгкое платье на пуговицах, а волосы убраны в небрежную косу — образ настолько противоположный её настроению, что смешно становится. Не замечая меня, Непризнанная всё вертится вокруг непослушного инструмента и грозно ворчит себе под нос. Заводится с каждым мгновением сильнее, а потом и вовсе переходит на откровенные угрозы: — Я тебя сейчас об стенку разъе… — Какая ты жестокая, Непризнанная, — изумляюсь, состроив оскорблённую гримасу. — Я ведь только пришёл. Не удивляется, не пугается, не радуется — посылает мне самый уничтожающий взгляд из своего арсенала. Хочет добавить что-то ещё, выразить своё негодование словами, но отворачивается, стоит мне приглашающе выгнуть бровь: понимает, что с десяток ночей, проведённых подо мной, не дают ей права дерзить. Возвращается к своему занятию и замолкает — только по резким движениям и негромкому рычанию теперь угадывается её раздражение. И любопытно даже, кто виноват в нём больше: я или мольберт? Мог бы помочь, но решаю просто не мешать: опираюсь плечом на дверной проём и наблюдаю за развернувшимся представлением. За прошедшие пару недель я уже достаточно хорошо изучил Непризнанную, чтобы видеть в её поведении отражение характера. Упёртая: стоило бы взять любой другой мольберт, но выбрала именно этот и попыток не оставляет даже под моим пристальным вниманием. Гордая: то и дело косится в ожидании помощи, но не просит и даже не намекает — справляется сама. И когда от особенно яростной попытки винт всё же поддаётся, от восторга вскидывает кулак и на месте подпрыгивает. Забавная. — Поймала вдохновение на ночь глядя? — интересуюсь, пока Уокер подгоняет мольберт по высоте. — У меня не было других планов на вечер, — равнодушно отчеканивает и подходит к стеллажу за красками. Выдавливает небольшие порции нужных цветов на деревянную палитру, хватает пару кистей разных размеров и оставляет на приставном столике, а затем ненадолго скрывается в соседнем помещении. — А ты что здесь забыл? Не дерзит — спрашивает между делом, попутно шурша чем-то за стеной. Будто бы её вовсе не трогает моё присутствие, будто не ждала несколько часов до этого, будто вовсе не волнуется, останусь я или нет. Возвращается в поле видимости, даже не глядя в мою сторону, но показное безразличие даёт сбой, когда я усмехаюсь: — Тебя искал. Непризнанная замирает с натянутым на подрамник холстом в руках: явно не ожидала от меня подобной честности. Смотрит в глаза, ища оттенок иронии, но не находит и опускает взор ниже. Цепляется за наполовину расстёгнутые пуговицы рубашки и холодно прищуривается. — Странно, — хмыкнув, комментирует не то мой вид, не то сказанное, и как ни в чём не бывало садится на высокий табурет. Злится, но пытается скрыть эмоции за размеренными жестами и безразличным тоном. Не понимает, что она для меня как открытая книга — все мысли бегущей строкой отражаются на её напряжённом лбу, на подёргивающихся в обиде губах, в натянутой как струна осанке. Тем лучше: сегодня Непризнанная не захочет поддаваться так просто, но я знаю, как заставить её стонать и просить. И от одной мысли о грядущей игре в штанах становится теснее. Отталкиваюсь от стены и медленно подступаю, ухмыляясь теперь совсем уж очевидно. — Ревнуешь, Непризнанная? Уокер затаивает дыхание, когда я оказываюсь рядом, но всё так же не сводит глаз с холста. Покрывается мурашками, когда отодвигаю косу и мягко касаюсь голой шеи, но продолжает упрямиться. Раздражается от моего вопроса сильнее, но пока держит себя в руках: делает вид, что задумывается на секунду — и пожимает плечами: — С чего бы? — отзывается, горделиво подняв подбородок, и набирает краску на кончик мягкой кисточки. — Мы не в отношениях, и мне нет дела до того, что происходит у тебя… с другими. С другими. По ледяному тону ясно, что хотела обозвать их совсем иначе, но вовремя спохватилась — мысленно присваиваю Уокер пару очков за стойкость. Изображаю понимание, согласно кивнув, но от своего не отступаюсь: — И чем же ты тогда расстроена? Непризнанная отвечает не сразу: выигрывает время, выводя несколько тонких линий на своей картине, а потом дёргает плечом, сбрасывая мою руку. — Я не расстроена. Просто занимаюсь своими делами. Подтверждая сказанное, подаётся ближе к холсту и почти утыкается в него носом. Не говорит больше ничего, не оглядывается на меня — ведёт себя так, будто потеряла к моему присутствию всякий интерес и действительно увлеклась картиной. — Ну что ж, — выдыхаю с притворным смирением. — Тогда не буду отвлекать тебя от дел. Выпрямляюсь и поправляю рукава рубашки, застегнув, наконец, пару лишних пуговиц. Непризнанная всё слышит — разочарованно поджимает губы, но тут же прячет эмоцию за прохладной улыбкой. — Увидимся завтра, — бегло обернувшись, кивает мне на прощание и возвращается к рисунку. Уплывает в свои невесёлые мысли — не замечает даже, что я никуда не ухожу. Вздрагивает от неожиданности, стоит прикоснуться к её волосам, застывает, когда провожу пальцами вдоль позвоночника. Другой реакции не выдаёт: молчит и всё так же тщательно выводит детали кисточкой, подначивая продолжать. И я продолжаю: наклоняюсь и целую в шею — Уокер всегда пахнет вишней, заставляя вдыхать полные лёгкие — а руками обхватываю за талию и притягиваю ближе. — Это в твоём понимании «не отвлекать»? — оттаяв, всё-таки уточняет она. Звучит недовольно, однако никакого сопротивления не оказывает — напротив, опирается на меня крыльями, слегка прогнувшись в пояснице. Я не сдерживаю смешок: понимаю, что Непризнанная с нетерпением ждёт развития событий, но на этот раз решаю усложнить её задачу. — А ты не отвлекайся, — наклонившись, обвожу языком край ушной раковины и кусаю за мочку. Уокер вздыхает, когда шёпот касается её слуха. Немного наклоняет голову, позволяя оставить влажный поцелуй за ухом, но потом поправляется и возвращает себе серьёзный настрой. Поднимает кисть, вновь принимаясь за дело — а я впервые бросаю взгляд на её холст. Рисунок почти закончен: на нём здание школы в закатных лучах. Сочные цвета, баланс света и тени, точность структуры — вовсе не шедевр, какие висят в человеческих музеях, но… — Красиво. Оцениваю бесстрастно, ладонью забираясь под вырез платья. Сжимаю голую грудь, оттягиваю затвердевший сосок, но Непризнанная демонстрирует неплохую выдержку: лишь кисточка в руке дрожит, а сердцебиение учащается. Продолжает рисовать, словно мои действия ничуть её не волнуют, словно это крохотное неудобство, которое приходится терпеть — гуляет по грани между покорностью и неповиновением, грозя окончательно сорвать мне крышу. (Soundtrack: Foreign Air — Free Animal) — Давно рисуешь? — Я… — прерывается, стоит накрыть ладонью и вторую грудь. Собирается с мыслями и, прочистив горло, всё-таки отвечает: — С детства. Поступила в художественный, потом хотела выучиться на архитектора. Но не случилось. — В Аду тоже нужны архитекторы, — говорю, поддерживая непринуждённый тон, и одновременно выкручиваю соски — Непризнанная не сдерживается и громко стонет, а затем втягивает воздух сквозь зубы. — Я не стану демоном, — цедит упёрто, для убедительности мотнув головой. И тут же разводит ноги шире, когда я забираюсь под подол платья. Веду пальцами по бедру, по покрытой россыпью мурашек коже, и сразу двигаюсь к цели: скольжу вверх и вниз вдоль половых губ, ощущая, как тонкое кружево промокает насквозь. Блядь. — Ангелочки не текут, когда их лапают в публичном месте, — парирую с ухмылкой и в подтверждение своих же слов надавливаю сильнее. Уокер запрокидывает голову, кидает затылок на моё плечо и растекается, но я тут же прекращаю движения. — Продолжай свой рисунок, Непризнанная. Пару секунд хлопает глазами, но потом понимает правила игры: вздыхает недовольно и крепче стискивает кисть, пока я глажу её через бельё. Теперь совсем невесомо, едва обводя клитор, а сучка хочет большего: ёрзает на табурете, бёдрами подаётся вперёд и грозно пыхтит, когда я увожу руку в сторону, требуя повиновения. — Люцифер! — Ты ведь хотела заниматься делами, — вкрадчиво напоминаю, кончиком носа щекоча ухо. — Так занимайся, Непризнанная. Осознаёт, что сама загнала себя в эту ловушку, что другого выхода нет — только подчиниться. Возмущение клокочет в девичьей груди, пронизывает окружающую атмосферу и жаром оседает в паху, когда она всё-таки слушается. Крепко сцепляет челюсти, смотрит сквозь холст, но старательно делает вид, что рисует — даже когда я проникаю рукой за резинку трусов и очерчиваю клитор подушечками пальцев. — Почему решила нарисовать школу? Спрашиваю первое, что приходит в голову, ведь на самом деле мне искренне плевать. Плевать, где она черпает вдохновение, плевать, чем ей нравится рисование и почему хочет быть архитектором. И совсем не плевать на то, как она течёт, на то, как старается оставаться невозмутимой и неизбежно проигрывает, замирая и зажмуриваясь от удовольствия, на то, как против воли испускает рваные стоны, которые простреливают до самого члена. Он уже просится наружу, просит натянуть на себя её узкую, мокрую дырку, просит забить на игры и нагнуть её прямо над грёбанной картиной. Но пока я лишь поправляю брюки, ослабив давление — потому что хочу услышать, как просит она. Я знаю, как этого добиться, знаю, что осталось совсем немного, прежде чем слабое «Пожалуйста» резанёт по ушам, как всегда ломая мои тормоза. Знаю, на какие точки давить и в какой последовательности — вот только Непризнанная в очередной раз нахер срывает мои планы. Потому что вместо мольбы и стонов с её губ слетает: — Просто… Мы с Дино часто гуляли в саду: на закате там очень красиво. Он знает, что я рисую, и как-то предложил запечатлеть момент — вот я и… Вот ты и сука. Договорить не позволяю: и так уже выдала слишком много. Рывком притягиваю к себе — Уокер от неожиданности выпускает палитру, и та падает на пол, измазав в краске светлую ткань платья. Собираюсь просто отпихнуть деревяшку в сторону, чтобы не мешалась, но один взгляд на расползающиеся яркие пятна — и в голове сверкает совершенно другая идея. — Хочешь сделать прощальный подарок белобрысому? — разворачиваю Непризнанную к себе лицом и хватаю за шею, вынуждая смотреть чётко в глаза. — О, я с радостью тебе помогу. Не дожидаясь реакции, подхватываю Уокер под бёдра. Затыкаю её вопросы своим ртом — сразу проталкиваю язык внутрь, заглушая, впитывая каждый протестующий писк, который Непризнанная выпускает навстречу, пока не сдаётся совсем. Пока не начинает отвечать, обнимая за плечи, царапая кожу и оттягивая волосы на затылке, сплетаясь губами, руками, запахами, испепеляя все мысли за пределами её жаркого, податливого, охуенного тела. (Soundtrack: Foreign Air — Your Touch) Сбрасываю её на стол — бутылки с красками падают, забрызгивая цветом разбросанные холсты. Непризнанная пытается обернуться на звук, но я не даю: обхватив под коленями, притягиваю ближе к краю, вынуждая упасть крыльями на поверхность. Её волосы, перья и платье впитывают разнородные пигменты, размазывают яркие лужи по чистой канве — то, что нужно. — Ты что творишь?! — вспыхивает Уокер. Пытается приподняться, но я с силой надавливаю ей на живот, пресекая любые движения, и беспардонно задираю юбку. — Искусство, Непризнанная, — ухмыляясь, рву тонкое кружево, зарабатывая очередной возмущённый возглас. — Ты должна понимать. И прежде, чем она выдаст ещё хоть слово, развожу её бедра и наклоняюсь. Провожу языком вдоль блестящих складок, но на нежности не размениваюсь — впиваюсь в неё ртом со всей жадностью, что горит внутри. Заставляю глотать воздух и кричать: Уокер успевает прижать к губам ладонь, чтобы учителя не сбежались на шум, но даже сквозь преграду слышно, как она вопит. Мечется из стороны в сторону, комкает юбку свободным кулаком и выгибается, когда я скольжу кончиком языка вокруг клитора. Дрожит всем телом, истекает сладким, липким соком, а её запах намертво въедается в рецепторы, так, что не избавлюсь от него теперь никогда. И не захочу — с каждым рваным всхлипом Непризнанной, с каждым содроганием её мышц азарт охватывает сильнее. Она уже давно готова, распалена до предела, но я беру больше — возьму всё, что она отдаст, пока не сгорит совсем, пока не заревёт от исступления, пока не кончит на моём языке, оглохнув от собственных криков. И я добиваюсь своего — быстро и умело. До отметин стискиваю её бёдра, когда Непризнанная норовит свести ноги; проникаю внутрь, когда умоляет остановиться; втягиваю ртом клитор, когда бьётся в судороге. Уокер кончает бурно, вжавшись затылком в дерево и прикусив руку, хлопая крыльями по столу и сметая уцелевшие до сих пор предметы. Сводит брови к переносице, раскрыв рот и вперившись в меня затуманенным, немигающим взглядом — а как только волна отступает, через силу приподнимается и притягивает к себе за ворот рубашки. Я поддаюсь — и похер, что на чёрной ткани под её пальцами проступают разноцветные разводы. Похер, что член вот-вот взорвётся от напряжения, похер, что она раз за разом нарушает мои планы с той самой первой ночи. Похер — потому что Уокер требует поцелуй. Обхватывает трясущимися ладонями щёки, впивается губами в губы и стонет, почувствовав на них свой вкус. Прижимается теснее, трётся пахом об ширинку брюк, крышу сносит своим блядским языком, своими наглыми руками и влажными от смазки бёдрами. Упираюсь ладонью в запятнанный холст — алая краска остается на пальцах, и я прочерчиваю ими дорогу от подбородка Непризнанной вниз, вдоль шеи и до самой груди. Сжимаю её, а Уокер смеётся, ощущая оставленный след. Зачёрпывает синюю краску и ускользает от меня, извивается, когда пытаюсь притянуть обратно, не отступаясь от своей цели. Пачкает краской лицо, заставляя недовольно рыкнуть, но не пугается вовсе — только злорадно хихикает в ответ и продолжает с большим рвением. Касается шеи, срывает пуговицы на рубашке — оставляет свои отметины поверх чернильных узоров, жадно, увлечённо, с видом обезумевшего от вдохновения художника создавая понятную только ей картину. — Довольна? — спрашиваю, когда она всё-таки отстраняется и с нескрываемым наслаждением осматривает мой торс. — Пока нет, — собираюсь уже пресечь дальнейшие художества, но Уокер говорит вовсе не о них: нахально прикусив губу, дёргает меня за ремень и накрывает член через ткань. — Но скоро буду очень довольна. (Soundtrack: Adam Jensen — New Bad Habit) То сжимает крепче, то едва касается, проводя ногтём по брюкам — дразнит, вынуждая вновь перенять контроль. Порывисто стискиваю тонкую, измазанную в краске шею, пальцами второй руки вгрызаюсь в мягкую задницу, а Уокер только поскуливает в ответ, запрокидывая голову от удовольствия. — Какая же ты шлюха, Непризнанная, — выплёвываю охрипшим от возбуждения голосом. — Хочешь, чтобы я поимел тебя прямо здесь, где любой может увидеть, как послушно ты принимаешь мой член. Тебе нравится думать об этом, нравится представлять, что кто-то застукает нас — и я уверен, в этих фантазиях тебя вовсе не смущают лишние глаза, — прерывисто стонет в подтверждение, но мне мало такого ответа. — Я ведь прав? Набирает воздуха в лёгкие и тут же с криком выпускает его, стоит проникнуть в неё пальцами. Я сгибаю фаланги, не даю ей сосредоточиться, с упоением наблюдаю, как она ёрзает и хнычет, пытаясь улизнуть. — Да-а-а, — всё-таки выдыхает, беспощадно подгоняя моё воображение. — О, я обязательно воплощу твои фантазии в жизнь, — обещаю совершенно серьёзно. — Ты станешь главной звездой на королевской оргии в Аду — подашь пример всем демоницам, показывая, как нужно заслуживать хороший, глубокий трах. Демоны будут истекать слюнями, наблюдая, как старательно ты подставляешь мне свои дырки, но я не поделюсь тобой с ними — нет, ты будешь только моя, — сам скоро взорвусь от представленной картины, но хищно продолжаю, не в силах остановиться: — И если белобрысый снова объявится, я выебу тебя у него на глазах. Выебу так жёстко, что ты будешь визжать и плакать от удовольствия — и заставлю смотреть на него, пока ты кончаешь от моего члена. Уокер согласно стонет и выгибается, прижимаясь ближе. Двигает бёдрами, насаживаясь на мои пальцы, впивается руками в плечи, а глазами — в мои глаза. И в этот раз одного её тяжёлого, умоляющего взгляда достаточно, чтобы моя выдержка затрещала по швам. Толкнув Непризнанную на стол, торопливо расстёгиваю ремень и ширинку — и, высвободив ноющий стояк, сразу же заменяю пальцы им. Вколачиваюсь резко и быстро, удерживаю за бёдра, на каждом толчке насаживая ещё глубже, ещё теснее. Уокер сжимается вокруг меня, отрывисто глотает кислород и вот-вот завопит — но вместо этого локтем опирается на стол, тянется вперёд и хватается за моё плечо, требуя наклониться. Душит стоны в очередном поцелуе, и теперь в нём смешивается всё: губы, языки и зубы, огнём горящее желание и нарастающее давление внизу живота. Смешиваются секунды и минуты, смешиваются жадные, отрывистые движения, доводя до исступления, заставляя забывать обо всём, что не связано с этой горячей, влажной сучкой, обо всём, что не звучит её голосом и не пахнет, как её кожа. Определённо, Уокер — самая вредная из всех моих привычек. Отравляет хуже никотина, дурит башку покрепче глифта — неизменно оставляет такое же сладкое послевкусие и тот же противный голод на следующее утро. Вынуждает желать больше, возвращаться снова и снова, с отвращением коситься на других, кто не она. Исполняет каждое блядское желание, каждую развратную фантазию впитывает, делая своей — и чёрт меня дери, если когда-нибудь я смогу ей насытиться. Двигаюсь резче, наказываю за то, что так крепко засела у меня в яйцах, а она только рада. Скулит и жмётся ближе, покрывает беспорядочными укусами шею и плечи, вспотевшими ладонями размазывает краску. Кончает с глухим, утробным рыком, до крови вцепившись в губы — но даже металлический вкус на языке не отвлекает от ощущения тесно сжатых мышц, от импульсов, что жаром пронизывают до основания позвоночника. Не разрешаю ей передохнуть, не даю расслабиться — вколачиваюсь отрывистее, сильнее, думая сейчас только о собственном удовольствии. Алчно вторгаюсь в её рот, высасываю стоны, желания, чувства, испиваю до самого дна её слабой непризнанной души. Чтобы стонала только в мои уши, чтобы желала только моё тело, чтобы чувствовала только меня — и чтобы думать забыла, что когда-либо было иначе. Вгоняю член до конца, наполняю собой до предела и изливаюсь глубоко внутри, болезненно кусая покрасневшие от напора губы. Непризнанная принимает всё: всхлипывает радостно и качает бёдрами, обхватывает кольцами мышц, выжимая сперму до капли — лишь насытившись, со свистом выдыхает и падает на стол. Я остаюсь внутри, пока удовольствие не сойдёт на нет. Теперь уже расслабленно глажу её блестящую кожу, вызывая лёгкую дрожь, наблюдаю, как Уокер силится восстановить сердцебиение, глубоко дыша животом. Слежу за подтёками краски, что украшают её всю, и гордо ухмыляюсь: хоть один мой план сегодня точно удался. Отстраняюсь, как только член опадает. Вытираю себя и её порванными кружевными трусами и без труда забрасываю их в урну в дальнем углу мастерской — довольно цокаю языком, а Уокер смеётся и качает головой, вовсе не впечатлённая моей меткостью. Неуклюже поднимается и оглядывает себя, всего через мгновение вынося верный вердикт: — Блядство. Я согласно киваю, застегнув ширинку и перекинув вконец испорченную рубашку через плечо. Если не считать странный узор на груди, мне удалось отделаться всего несколькими пятнами краски — для Непризнанной же вернуть товарный вид будет нелёгкой задачей: её спина, волосы, ягодицы и основания крыльев покрыты огромными разноцветными озёрами. Кое-где акрил уже начал подсыхать, и из-за этого отчистить его будет труднее, в других же местах слой настолько толстый, что размажется по окрестным участкам, пока она идёт до комнаты. Придя к такому же выводу, Уокер не выказывает недовольства — напротив, лукаво опускает взгляд и подходит. Сцепляет руки в замок на моём затылке, нахально смотрит прямо в глаза и чмокает в губы — и, отстранившись, не терпящим возражений тоном заявляет: — После такого ты просто обязан со мной помыться. Отказывать даме не в моих правилах — усмехнувшись её решимости, я выхожу вслед за Уокер в коридор. Но перед этим снимаю со стола самый верхний холст и, стряхнув излишки краски, оставляю сохнуть за стеллажом. На нём отлично виднеются следы моих ладоней и отпечаток Непризнанной задницы, а беспорядочные мазки и подтёки не оставляют ни единого шанса усомниться в том, как именно была нарисована картина. Уверен: такой прощальный подарок понравится белобрысому куда больше.