Настоящее. Осень. 20

             О свободе мечтают даже те, кто обладает казалось бы самым всемогущим даром – даром повелевать смертью. Позволять своему чувству превосходства взять вверх – все равно что угодить в ловушку. Верить в честолюбие человеческих душ так же бессмысленно, как и стремиться к бессмертию. Так или иначе Шинигами забирал каждого. О том, что придет время и Учихи Итачи, – а оно было ближе чем когда-либо, – он не сомневался, хотя находил занятным все то, что ему говорил этот человек.        Учиха Итачи предлагал ему то, чего не мог предложить никто другой, потому заинтригованный столь интересным предложением, он позволил тому продолжить и, в очередной раз разочаровавшись в роду человеческом, – Шинигами отказался, хотя давно мечтал быть по-настоящему свободным от своего бремени. Он ещё помнил ту самую роковую встречу с Сенджу, после которой был вынужден оберегать души Хокаге, как и помнил удивительно выгодную для него сделку с неприметным на его взгляд, но преданным своему делу, человеком, ставшим после одним из главных поставщиков душ, и не важно какому именно богу тот молился. Помнил, потому и учился на собственных ошибках.        Однако вернуться в свой мир ему удалось не сразу: только после того, как Учиха Итачи получил свое и наконец освободил его из оков нового навязанного бремени. Больше чем проведение столь сложного ритуала, который вполне вероятно был придуман самим же Учихой, удивила цель всего мероприятия. Для столь замудренного ритуала цель эта была не такой уж грандиозной, скорее простой, понятной, предсказуемой. Жизнь – за жизнь, как это называли люди. От перестановки мест слагаемых сумма не меняется, с этим Шинигами и спорить не стал, но то, как ловко Учиха всё провернул, пробуждало интерес, что же будет ждать их дальше. За всем этим представлением Шинигами был бы не против понаблюдать, а когда придет час – он заберет все, что было обменено и предложено взамен. Всё до последнего.                           

***

                    Болеутоляющее действует не сразу. Проходит еще несколько тяжелых по ощущениям минут, прежде чем складка на лбу Саске разгладится и зудящее в груди раздражение отпустит их обоих. Сакура устало опускается на самодельный стул в виде прикроватной тумбочки и невидяще смотрит вперед, задумавшись обо всем и ни о чем в общем. Одним словом – мысли все об Учиха, о каждом из них понемногу. Сакура громко вздыхает и трет глаза, чтобы избавиться от навалившейся за день усталости.        Взгляд Саске ощущается почти так же как и нависшие бетонные плиты во времена её тренировок с Тсунаде-шишо. Сакура неосознанно поправляет воротник будто бы не позаботилась о возможных следах на теле, стоя перед зеркалом ранним утром. Впрочем, для полного проявления следов не прошло достаточно времени, один из них она вполне могла бы упустить из виду.        – Что с тобой? – прямо спрашивает Саске.        – Ничего.        Думать об Итачи в присутствии его младшего брата до того неловко, что Сакура едва сдерживается не обратиться в призыв слизня и сгинуть отсюда вместе с Кацуей, не считая нужным объяснить свои внезапные перевоплощение и исчезновение.        – Поздравляю, – он резко переводит тему, откинувшись на подушку.        – С чем? – опасливо подбирается.        – Список будет длинным, – очередное пространное замечание. – Для начала с Бьякуго. Ты долго к этому шла.        – Спасибо, – выдавливает из себя со смешанным чувствами. Кому как не Саске знать, каково это, когда не признают твои заслуги, сколько бы ты не старался. – Не рассказывай другим.        – Давно я у тебя на счету болтливых? – в его голосе появляются знакомые нотки раздражения.        Сакура поджимает губы, прекрасно понимая, что он намекает на её встречи с Шикамару. Только вот главное семейство Учиха и без вклада Саске само всё выяснило. Не потому ли Саске так злился на неё, не имея возможности ни предупредить саму Сакуру, ни встать на сторону родителей и вывести её на чистую воду. При столь изворотливой матери и не уступающем ей старшем брате Саске удивительно откровенен, прямолинеен и честен. Потому злится каждый раз, когда вынужден поступать противоположно своим принципам.        – Отдыхай, – в этом нет доброжелательности ирьенина Харуно, оно выходит скомканной от раздражения бумажкой, лишь бы поскорее от него отделаться и остаться наконец наедине с собой.        – Ничего спрашивать даже не будешь, так и уйдешь?        Нескончаемый запас внутренней злости и раздражения, которые генерирует плохое настроение Саске, подобны заразе, что передается воздушно-капельным путем. Всякий раз Сакура подхватывает эту заразу, за все годы так и не выработав иммунитет к его вспышкам.        – Спрашивать что? Мне позволено знать лишь то, что ты ешь на завтрак, обед и ужин. Ну и еще когда ты вернешься, чтобы прибраться в твоей комнате. Меня не посвящают в дела Учих, если ты об этом, так какой смысл мне что-то спрашивать, тем более у тебя, Саске, – последнее только подчеркивает то, что Саске находится на вторых ролях, и унизить его подобным образом все же было неправильным, но Сакура не сразу это понимает.        – А ты себе жизнь легче не делаешь, – опасно спокойно реагирует. – Если тебе так претит быть Учиха, почему бы не остаться с нами подольше? Мало ли что может случиться с Итачи, вдруг он не вернется, а пустым его место не долго оставаться будет. Случись что с братом, ответственность за тебя переходит ко мне. Так что не зли меня, Сакура. Не делай союзников своими врагами.        От явной и вполне реальной угрозы Сакуру слегка потряхивает. Длится это недолго, она убеждает себя, что он говорит так лишь из желания досадить ей, когда как на самом деле первым делом отошлет её как можно дальше от клана, на что всегда и намекал в излюбленно-издевательской форме. Однако не стоит быть столь самонадеянной и продолжать упрямо с ним бодаться.        Мучительно тяжелую паузу спустя Сакура смягчает в первую очередь свой взгляд, после решается миролюбиво уточнить:        – Когда ты собираешься возвращаться домой?        – Как только закончишь с лечением, – ворчливо отзывается Саске и хмурит брови, явно вспоминая что-то неприятное.        – По-хорошему тебе бы отлежаться дня три-четыре, – Сакура хотела бы слукавить, продлив срок его пребывания здесь, чтобы хоть как-то замедлить неизбежное, но Саске болезненно относится ко лжи, а теперь, когда есть куда большая тайна, чем её встречи с Шикамару, он будет в бешенстве и даже всерьез может рассмотреть брошенную в сердцах угрозу.        – У меня нет столько времени. Два дня, не более. Приходи завтра в это же время. И прихвати мне одежду, – не успевает вырваться возмущенный возглас Сакуры, как Саске дает следующее поручение: – Ту, что на мне сейчас постирай и высуши в прачечной. Оставишь её у двери. Прачечная на первом этаже квартирного блока напротив. Душ можешь принять здесь. Мать учует запах и начнет задавать вопросы, где ты была. Хотя кому я это рассказываю, без меня знаешь, как следы заметать.        – Да уж, наглость – твое второе имя.        – Кто бы говорил, – примирительная усмешка Саске снижает накал. – Ладно-ладно, сделаю всё, как ты просишь, – Сакура в последний раз проверяет оставшийся запас болеутоляющего. – Это выпьешь, как проснешься. К утру пошлю тебе Кацую вместе с завтраком. И обедом? Что-нибудь перекусить на ужин, думаю, тоже надо бы.        Когда они пересекаются взглядами, Сакура едва сдерживается не признаться во всем. Врать Саске было всегда чем-то склизким по ощущениям. Он заслуживает правды. Особенно сейчас, когда за раздражением и злостью старательно прячет свои растерянность, неверие и страх провалиться с поставленной перед ним задачей: управлять кланом Учиха. Но в сравнении с тем грузом ответственности, что несет на своих плечах Итачи, Саске, как и полагается младшему, будет выполнять задачу попроще и на старте у него будет куда больше преимуществ.        – Я пойду, – неловко тянет Сакура, приподнимаясь.        – Перед уходом набери мне ванну.        Саске демонстративно прикрывает веки и слишком уж поспешно погружается в размышления. Сакура в отместку ехидно отвечает:        – Бегу и падаю, Саске-кун.        – Давай-давай, – короткой вспышкой раздражения.                    

***      

                    Промозглый осенний холод забирается под пальто и проходится дрожью по телу после быстрого душа. Дзюбан на голое тело по-прежнему ощущается так словно её облепили со всех сторон осенними листьями после дождя, хотя пока набиралась вода в ванной, Сакура успела высушить волосы стареньким феном временно арендованной Саске квартиры.        Женское кимоно и походная одежда Саске зажаты подмышку. Сакура перебегает дорогу и штурмом врывается в прачечную, надеясь на то, что ей удалось избавиться от неприятного запаха. Впрочем, скоро от неё будет пахнуть одним стиральным порошком. В круглосуточной прачечной же один только кот, да старый дед. Он молча принимает оплату и указывает на одну из стиральных машин. Не из любопытных, что очень даже на руку.        За разговором с Саске и его поручениями Сакура как-то забывает о матушке, Фугаку-сане и следующем за ней вороне. Вспоминает тогда, когда заканчивает загружать в барабан вещи Саске и берет в руки свое кимоно. Оно мало отличается от всех других, но надевала его Сакура сегодня утром с совершенно другими ощущениями, чем когда-либо. Она тысячу раз завязывала оби, расчёсывала волосы, собирала их подаренным кандзаси, и оно всегда было в тягость, а сегодня – сделано было с опьяняюще расслабляющей мыслью о том, что кандзаси будет отложено в сторону, волосы спутаются, а оби ослабит свой захват. Сакуре лишь надо переступить через скользнувшее с плеч кимоно и позволить себе снова оказаться во власти сильных рук Итачи. От нахлынувших воспоминаний вчерашней ночи, Сакура резко закрывает дверцу и вдавливает кнопки с такой силой, что будет странно, если дед не отчитает её, а кот не расцарапает ноги.        Казалось бы, можно думать об Итачи сколько душе угодно, но Сакура с опаской оглядывается будто кто-то прочитает её мысли и в подробностях станет разносить сплетни по всей Конохе. В тот самый момент, когда она в легкой паранойей смотрит в окно, по ту сторону улицы ей чудится темный силуэт. Сердце то ли в испуге, то ли в надежде подпрыгивает к горлу, и возвращаясь на свое законное место, еще не скоро успокаивается.        Сколько раз оно проделает такой же манёвр, когда Итачи будет отсутствовать в Конохе, а где-то там будут маячить иллюзии силуэтов?        Сакура отвлекается на ластящегося у ног рыжего кота с гладкой шерсткой и кожаном ошейнике. Первые несколько секунд он довольно мурлычет от почесывания за ушком, а потом вдруг настороженно замирает и смотрит как-то исподлобья. Тогда Сакура и замечает ворона, с высоты навесной сушилки наблюдающего за ними. Как ему удалось бесшумно материализоваться – та ещё загадка. Возможно, всё дело снова в кунае? Ворон нетерпеливо взлетает и пересаживается на стиральную машинку поближе к Сакуре, но сохраняя безопасное расстояние от кота. С ним вступать в бессмысленную борьбу он не хочет. Здесь он не для этого. Может ли быть появление ворона знаком того, что силуэт в окне ей не померещился?        Прав был Какаши-сенсей. Итачи начинает нервничать, когда что-то или кто-то находится вне зоны его наблюдений. Стоит ей покинуть особняк и оказаться там, где её априори быть не должно, как ворон тут же спешит доложить о перемещениях Сакуры. Улыбка так и норовит довольно расплыться по лицу. Сакура прикусывает нижнюю губу и в отражении прозрачной крышки напротив проверяет свой внешний вид, параллельно думая о том, как уместить произошедшее сегодня в короткий рассказ. Разве объяснишь одним слово то, как карточный домик из событий её жизни разлетается внезапным учиховским ветром. Последующие события выстраиваются новым карточным домиком – и в один из дней его ждёт все та же участь быть раздавленным Учихами.        Поймав внимательный взгляд ворона, Сакура натягивает серьезное выражение лица и так, чтобы не привлечь внимания деда, на случай если тот все же окажется более участливым, чем предполагалось, проскальзывает к главной двери и выходит.        По ту сторону улицы аккурат недалеко от неприметной улочки Сакура и находит Итачи. Опустившийся вечер скрывает выражение его лица, но она может определить по его позе, что её нахождение здесь ему не по вкусу. Руки скрещены на груди. Спина неественно прямая. Напряженные мышцы рук и плеч делают его выше и больше, чем есть на самом деле. Если приглядеться, на нём знакомый плащ, из под полов которого можно увидеть штаны и сапоги, напоминающие экипировку АНБУ. При приближении к нему Сакура слышит запах крови, пропитавшийся в ткань плаща. Похоже, он закончил что-то невероятное важное, что заставило его покинуть убежище, после чего и отправился на её поиски. Что же, подарить ей кунай с отслеживающей печатью и правда хорошая идея.        От его взгляда осеннего холода как не бывало. В нём нет молчаливого упрека, Итачи смотрит так же как и вчера, и лучше бы в этом всем не было столько откровенности и честности. Поза его все еще напряжена, но желваки перестали играть на скулах. От его нарочитого спокойствия у Сакуры наоборот всё внутри разливается лавой, потому что теперь она прекрасно знает: холод – это не про него. Завороженная моментом Сакура не может ни отвести взгляд ни заговорить. Признаться, попроси он её сейчас о чем угодно, она согласилась бы не задумываясь.        Напрочь забывается то, что наговорила матушка и её ослепляюще яркая иллюзия с отцом, а угроза Саске – детский лепет. Всё, что сейчас на периферии сознания Сакуры – это то, как Итачи приподнимает её подбородок. Её губы сами приоткрываются, когда он наклоняется к ней и никуда не торопясь целует так будто весь мир, Учиха и непонятно откуда взявшиеся они подождут. Не время диктует свои правила, а он – времени.        Ладонь его как-то даже очень по-хозяйски огибает талию, предусмотрительно забравшись под пальто. Сакура чувствует его всем своим естеством и так же как и вчера плавится, растекается, слабеет от охватившего сладостного трепета. Когда он разрывает поцелуй и всматривается в её лицо так внимательно будто она до этого загадала непосильную для его ума загадку, Сакура облизывает губы, все еще ощущая его вкус, и совсем не ожидает услышать последовавший вопрос. – И куда же, позвольте спросить, убежало ваше кимоно, Харуно-сан?        О, нет, он не дразнит, это и не проявление любопытства даже, это допрос.        – Моё кимоно? – она еще пока не видит связи между своей одеждой и его очевидным недовольством.        – Не я снимал его с тебя, Сакура, так откуда мне знать, где оно.        – Ты что… ты… – она неверяще качает головой и не в силах бороться с приступом смеха, прикрывает рот ладонью и устало объясняет: – Ками-сама, Итачи, я просто приняла душ. Мне нечего было надеть. Спасибо хотя бы на том, что в этой квартире был шампунь и гель для душа, а неподалеку прачечная с сушилкой. – слишком расслабившись после напряженного дня, Сакура тараторит то, что первое придет в голову, полагая, что о появлении Саске в Конохе Итачи и так известно. Рука на её талии напрягается, и Сакура удивленно охает, когда её резко прижимают к себе, не оставляя и миллиметра между ними. Слишком близко. Слишком, чтобы сосредоточиться на делах насущных. Судя по тому, как он стиснул челюсти, что она делала в квартире этажами выше и с кем проводила там время – он понятия не имеет. Может только предположить.        – Эм… я… я сейчас всё объясню. В общем… эм… Тебе с самого начала или с середины лучше?        – Как угодно, – на лице его появляется старательно, но не успешно, скрываемая вспышка боли.        – Ты ранен? – не дождавшись ответа, Сакура направляет чакру к ладони и проводит зеленым свечением по его плечам. – Да у тебя же истощение! Запаса чакры сейчас не хватит даже на техники уровня генина. В таком состоянии прийти сюда – верх безумия! Достаточно было послать ко мне ворона. Я в куда большей безопасности чем ты сейчас, учитывая, что не я считаюсь мертвой, у меня есть печать Неприкосновенности, и даже если какой-нибудь Учиха и использует на мне Шаринган – вряд ли у него получится с этой твоей секретной техникой контратаки, о которой, кстати, можно было меня предупредить, – её вышедшее из под контроля беспокойство развязывает язык.        Не так следовало преподнести приключившуюся историю с матушкой.        Те самые мизерные остатки его чакры кажется что удушливо обволакивают их обоих. Сакура неосознанно делает один шаг назад, но сделать это в стальной хватке Итачи практически невозможно. Он прикрывает веки и, чтобы хоть как-то успокоиться, набирает в легкие воздух, который после будто бы горячим паром выходит из раздутых ноздрей. Зубы его стиснуты с такой силой, что Сакуре не по себе. Узнать о существовании этой техники возможно только в одном случае: быть атакованной, – потому Итачи и догадывается без всяких подсказок.        – Параметры Учихи, – звучит как смертельный приговор. В таком состоянии он не станет ведь объявляться у порога родного дома, чтобы побеседовать с глазу на глаз с матерью? Или… Сакура начинает позитивно рассматривать вариант с «сделать вид, что никакого конфликта с матушкой и в помине не было».        – Я в полном порядке. Это была всего лишь иллюзия, не о чем беспокоиться, – о том, что в иллюзии она видела отца, она говорить не готова даже Итачи. Как и о том, что предпочла бы пытки физические, чем пытку подобного рода. Матушка как и всегда умело определяет то самое болезненное. – Просто иллюзия, – голос её срывается-таки. Сенсей не раз сетовал на её чувствительность. Для шиноби – непозволительная слабость колебаться и горевать о смерти близких дольше положенного, потому подступающие приливом волны, пропитанные чувством потери и горечи, Сакурой насильно подавляются. Она и глаз не поднимает, уставившись на плащ Итачи.        – Посмотри на меня, – в ответ на мягко произнесенную просьбу она качает головой. – Пожалуйста.        Взглянуть на него, чтобы расклеиться? Чтобы глаза опухли от подступающих слёз? Дать понять, как сильно она старалась не думать об отце все это время? О том, что каждая встреча с мамой напоминает о том, как она скучает по нему. Как ей не хватает его. А теперь его нет. Ни на поле, ни дома, ни в Конохе. Совсем нет. Он не вернется. И, возможно, Итачи не вернется к ней. А что делать Сакура точно не станет: ставить перед выбором. На его месте она бы тоже выбрала Коноху, и жалеть не стала бы.        – Тогда скажи, кого пытаешься защитить.        – Не хочу всё усложнять, вот и всё, – бормочет Сакура.        – Первую половину дня ты провела в доме госпожи Амайя, затем вернулась обратно в компании моей матери и ближе к вечеру ворон обнаружил тебя здесь. Отец не стал бы использовать на тебе Шаринган, а значит, наказывать я буду либо госпожу Амайя, либо Микото, либо того, кто сейчас в квартире на пятом этаже. Раз указывать на одного из них ты не хочешь, наказать следует всех троих, – Сакура удивленно поднимает на него глаза и качает головой, прося не делать этого. – Ты права, было бы несправедливо так обойтись с ни в чем не повинной госпожой Амайя. К тому же, здесь бы ты не оказалась, не доверяй человеку, пригласившему тебя сюда. Если только тебя не шантажируют. Остается единственно подходящий вариант, – задумчивая пелена в его глазах сменяется пугающей темнотой. – Назови её имя, Сакура. – Ты ведь не серьезно?        – Имя.        – Это… просто иллюзия, – что-то в его взгляде заставляет её голос дрожать. – Мы… мы теперь ладим, правда. И это я разозлила её. Она имела право разозлиться на меня за обман. О фальшивой беременности, о Шикамару и о том, что я на самом деле думаю о ней. Этого следовало ожидать. Я обманывала её долгое время. Было бы странно, не накажи она меня.        – Имя, Сакура.        Почему же он так упрямо требует? Почему именно сегодня его терпение исчерпало себя? И почему же ей так страшно. Впервые по-настоящему страшно.        – Забудь об этом, прошу, – так тихо будто и не произносила вслух. Цепляясь пальцами за его плечи в надежде, что это остановит, но то, что он делает дальше, лишь имитирует капитуляцию. Сакура вздрагивает, когда он обманчиво успокаивающе прячет прядь её волос за ухо, и задумчиво поглаживает её шею, касаясь фалангами пальцев линии челюсти.        – Ладите, значит? – его тихий смех так редко можно услышать, и как жаль, что причина не такая уж и радужная. – Как-то не верится.        – Тебе бы больше беспокоиться о Саске.        – А что с ним? – все с тем же ощущением задумчивости он проводит по воротнику её пальто и рассматривает одну из верхних пуговиц, благодаря которой и держится её самообладание.        – Продлит мне на пару месяцев пребывание в клане, например. Когда узнает, что я ему врала о тебе.        – И как же он узнает?        – Если продолжишь удерживать меня здесь, то произойдет это как можно скорее.        – Я буду удерживать тебя здесь столько, сколько посчитаю нужным, – он определенно замечает возмущение в переливах зеленого её глаз, потому как объясняет следом: – Ответ на вопрос, где твое кимоно, я так и не получил.        Сакура хватается за возможность таким образом замять конфликт с матушкой.        – Я отвечу. При одном условии, – на это требование Итачи удивленно поднимает брови, и кажется, во взгляде его что-то вроде любопытства. – Ты забудешь о виновнике иллюзии, и в обмен я расскажу тебе, где мое кимоно и как так получилось, что под пальто – можно сказать, практически ничего.        Он делает вид, что обдумывает предложение, после наклоняется к её уху, чтобы прошептать свое решение:        – Пожалуй, откажусь, – от его шёпота по спине проходится холодок, но вместе с тем приятно тянет низ живота.        Сакура как можно незаметнее пытается отодвинуться, чтобы не дать себе сдаться раньше времени. А сдаться хочется, не задумываясь, когда её затягивают в один короткий, но чувственный, поцелуй, который вскоре продлевается ещё на какое-то неопределенное время. Пальцы её сами забираются под его плащ, встречаясь с преградой в виде жилета АНБУ. Ремешки на жилете легко растёгиваются. Возможно, Итачи только-только начал переодеваться, когда ворон прилетел к нему с известиями. Впрочем, так ли это важно сейчас. Ведь пальцы приятно подрагивают, прикасаясь к напряженным мышцам его живота. И как же правдоподобно внутри распускается ощущение заполненности, словно тело запомнило тот самый момент и напоминает о том, как хотелось бы повторить. Стон удовольствия вырывается на выдохе, а взгляды их пересекаются, как и тогда, когда был сделан первый толчок.        – Что насчет тебя? – дразняще проводя ладонью по его спине и смотря с легким самодовольством от пришедшей в голову идеи. – Куда же делось твое кимоно? Не помню, чтобы снимала его с тебя этим утром.        Реакция не заставляет себя ждать, Итачи резко отпускает её, делая шаг назад, и поворачивает голову в сторону. Взору Сакуры достается лишь его профиль и сжатый в напряжении подбородок.        – Ты точно не ранен? – Сакура в замешательстве задает более или менее логичный на её взгляд вопрос.        – Определенно нет, – он запускает пальцы в волосы, как делает каждый раз, когда находится в не совсем уравновешенном состоянии; в последнее время это происходит чаще обычного. – Я зря возлагал надежды на свое благоразумие. Еще немного, Сакура, и я затащил бы тебя в тот угол. Простенькая техника стихии земли и вот ты на подобии трона, а я – у твоих ног. Меня остановило лишь одно. Я не придумал, как заглушить звуки. Здесь слишком тихо.        Не придумал, ха. Вот это неожиданность.        – Нас мог бы спасти дождь. Барабанит по крышам, заметает следы. Чем тебе не способ заглушить звуки? – она должна была это произнести, чтобы увидеть, как то самое вспыхивает в его глазах, после чего услышать его удивленно-смущенный смешок. – Жаль, небо сегодня ясное.        Итачи прикрывает веки и пытается сосредоточиться на чем угодно, но только не на Сакуре. Ей бы тоже не помешало перестать представлять себя на, как он сказал, троне, на котором она восседает явно с разведенными в сторону бедрами и ничего кроме звезд не видит, зато чувствует его язык. Какой контраст в ощущениях после горячей твердости его…        – Район безлюдный. Прачечная напротив. Гель для душа с ароматом мяты, нейтральный запах. Бюджетный вариант, – он принимается перечислять свои наблюдения, отвлекая тем самым и Сакуру. Очень даже кстати. – Шелковое дзюбан. Наспех взятое пальто. Не было времени прийти сюда подготовленной. Квартира в аренду, значит временное пребывание по какой-то веской причине. Это кто-то, кому можно довериться. В чьем присутствии принимать душ – что-то ничего не значащее. Кто-то, к кому ты придешь, не беспокоясь о последствиях. Кто не станет задавать вопросы, – короткую паузу спустя он продолжает: – Оставаясь здесь, Саске обо мне узнать будет проще. Хатаке и так догадывается, при Нара ты бы себя так не вела.        Редкое это явление своими глазами наблюдать за тем, как он выстраивает логические цепочки.        – Не подскажешь, как долго Саске будет здесь скрываться?        Все это время Итачи ждал, когда она сама признается, хотя давно мог и без этого догадаться, а она ещё ему сделку предлагала. Понятное дело он отказался от такой глупости.        – Ранен он не смертельно, – на это заявление Итачи никак не реагирует будто и так знает, с кем Саске мог сражаться. – Дня два. Могу постараться до завтра. Или на дня три могу задержать.        – Не стоит. Двух дней хватит.        Что он опять задумал?        Скрестив руки на груди, Сакура старательно вылавливает подсказки, но с Итачи и пытаться нет смысла. Откуда кровь на его плаще, почему запас чакры на нуле, и почему на нем форма АНБУ – это все вопросы, на которые он вряд ли даст вразумительные ответы.        – И какие у тебя планы на Саске? – Сакура уже приловчилась спрашивать в обход.        – На Саске – никаких.        – Зачем тогда спрашиваешь?        – Тебе это не понравится, – произнеси он с сожалением, это значило бы, что их расставание неумолимо приближается, но дело тут похоже в другом.        – А есть вариант «ничего не делать»?        – Есть вариант «ты называешь мне имя – и наказание немного смягчается».        Конечно, Итачи не забыл, просто отсрочил на каких-то десять-пятнадцать минут. Усыпил бдительность. Дал ей расслабиться. Понадеяться, что удастся как-то замять инцидент. Выиграл себе время подумать. Итачи не из тех, кто будет проявлять гибкость без убедительных аргументов, а её просьба «забыть» и внимания не удосужилась.        На смену приятного возбуждения Сакуру теперь наполняет поднимающийся в груди протест. Поверить только, она собирается защищать Микото Учиха, а ведь так ждала момента, когда свершится возмездие, а с ней восторжествует справедливость, но нет же – Сакура готова отпустить все грехи матушки. И не потому, что прощать – это черта семейства Харуно, ей просто-напросто не хочется разбираться с возможными последствиями.        – Больше похоже наказываешь ты меня.        – Сегодня, может быть, ты одержала верх, но ты по-прежнему боишься её. Защищай я тебя или нет, ты будешь бояться до тех пор, пока сама не поборешь страх, что питается твоими слабостями. Пока вслух не произнесешь её имя, страх так и будет сковывать тебя. Если я не прав, докажи обратное и назови мне имя.        – Я никогда не просила защищать меня от неё, – говорила ли она раньше так ядовито? Возможно, сейчас оно впервые настолько пропитано ядом. – Справлялась как-то сама.        – До сегодняшнего дня это всё были игры, с которыми ты была в силах справиться. Поэтому я не вмешивался, – он уже не так осторожен в выборе слов и честно признается в том, как воспринимал все это время трудности, с которыми она сталкивалась будучи частью его семьи.        – Морально меня унижать, относиться ко мне как к какой-то грязи, не достойной уважения, глумиться над моей наивностью и недостатком такта, не говоря о том, чтобы заставлять меня спать с тобой, – это всё, по-твоему, игры? Или это я такая неженка? – голос пропитывается злостью как губка, которой Сакура тщательно вымывает посуду после каждого завтрака, обеда и ужина. – И не смей мне говорить, что я сама приняла решение стать твоей женой. Кем я точно не была всё это время, так это как раз-таки твоей женой. Мужем ты тоже был так себе, – поток сокрушительной критики Сакура не останавливает, и когда Итачи сокращает между ними расстояние, возвышаясь навесной скалой, и когда во взгляде его нет и признака безмятежной глади. – Не надейся, что мы будем кем-то больше, чем любовники, как бы сильно я ни была в тебя влюблена, или какой бы гениальный план ты ни придумал, чтобы заманить меня в эти сети снова. Мне прекрасно известно, что ты сделаешь всё, чтобы я согласилась. Но как бы ты ни пытался – не сможешь.        – Это мы узнаем, когда я вернусь.        Он так спокоен, что так и хочется довести его до точки кипения.        – Приятно знать, что ты все-таки планируешь возвращаться.        – Смягчать наказание ты не хочешь, я правильно понимаю? – интересно то, что Итачи более непреклонен чем когда-либо.        Каким бы ни было наказание, последствия будут в любом случае, так какой смысл выторговывать что-то менее мучительное, чем то, что он собирается сделать. Причинять физическую боль он определенно не станет, в этом нет изящества, нет смысла, Микото Учиха таким не напугать.        – Сделаешь ей хоть что-нибудь, – она все еще не может поверить, что вступает в спор ради матушки, но интуиция подсказывает, нужно действовать: наказание будет суровым, а значит, и ставки можно повысить. – и я расскажу Саске, что ты в Конохе.        – Это очевидная манипуляция, Сакура, – таким тоном будто бы ведет праведный образ жизни.        – Манипуляция, милый мой, это когда ты выбираешь между мной и непонятным мне сбродом с соломенными шляпами и черными или красными – да не важно какими – плащами.        – Не припомню, чтобы говорил о шляпах и плащах.        – А ты и не говорил. Сама узнала, – ещё одно случайное признание и яма для Шикамару и Какаши-сенсея будет готова.        – И каким же образом?        – Важно сейчас не это.        – То, как ты пытаешься скрыть от меня правду, полагая, что так сможешь защитить своих надежных информаторов, – довольно-таки занятное развлечение.        – Такое же занятное, как следить за мной. Быть в курсе каждого моего шага. Что там ещё ты делаешь? Создаешь иллюзию выбора. Намеками угрожаешь моим, как ты сказал, информаторам. Раздаешь советы, о которых я не просила, – Сакуре еще есть, что добавить, но её сдержанно прерывают.        – Продолжим разговор позже, – он с напряжением смотрит в сторону.        – А вот это твоя любимая часть. «Продолжим потом. Закончим на этом. Возвращайся, Сакура, домой»‎. Чего ты боишься? Обидеть меня? Расстроить? Сделать мне больно? Всё это ты уже сделал. Так какой смысл сейчас отыгрывать роль кого-то понимающего, снисходительного и заботливого, лишь бы удержать меня подле себя? На самом деле, – Её голос становится хриплым, в горле пересохло, но запала столько, что Сакура всего этого не замечает. – тебе нравится власть, но не та, которая тебе навязана, а ту, что ты проложил себе сам. Ты весь из себя такой вежливый, сдержанный и жертвенный, но знаешь что? – она набирает в лёгкие воздух и чувствует себя поленом выброшенном в огонь. – Стоит мне посмотреть в твои глаза, и я понимаю: все это – образ, который ты привык отыгрывать. Ты расчетлив, властен, ревнив. Свое тело ты воспринимаешь как инструмент достижения целей. Да, Итачи, именно так. Это прошито в твоей голове. Собираюсь ли я менять тебя? Нет. Всё это сделал уже кто-то другой: твой клан, твоя семья, Данзо, Коноха и эти твои странные люди, – Сакура отходит от своей первоначальной цели монолога, но остановиться не может. – Мне не нравится вот что, Итачи: когда ты подавляешь в себе то, что чувствуешь на самом деле. Не надо делать это из чувства вины передо мной. Злишься на меня – злись. Недоволен – скажи. Беспокоишься – призна…        – Я услышал тебя, – он однако по-прежнему продолжает сдерживаться от известных только ему одному порывов.        – Чушь собачья это твое «услышал», – Сакура плавно переходит на шепот, раздраженный и яростный. – Ты все так же прикрываешься вежливыми «я тебе понял», «услышал»…        – Довольно, Сакура.        – Мне уйти? – в висках её начинает стучать от поднявшегося давления. – Как я всегда и делаю каждый раз, когда запасы твоего терпение иссякают. Я могу. Прямо сейчас и поднимусь к Саске. Дам ему знать о тебе. Он будет в таком восторге, что....        – Пожалуйста. Поднимайся. Расскажи ему, если тебе так хочется. Разве могу я что-то тебе запрещать? – каждое его слово произнесено отчетливо, без спешки, с нажимом и низким глубоким голосом. Сакура не опускает взгляд только потому что не знает, как выбраться из плена его глаз. – Но прежде чем ты сделаешь шаг, позволь мне предупредить тебя. Придем мы в итоге к согласию или нет, ты заберешь свое кимоно из прачечной и я выебу тебя так, что ты не скоро еще сюда вернешься, чтобы рассказать моему глупому младшему брату о наших с тобой приключениях.        Взрывные печати беззвучно взрываются в небе от его слов. Оглушенная же Сакура сдувается подобно воздушному шарику. Возможно, понадобится больше чем одна минута на осмысление того, что она услышала. И почти столько же собраться с мыслями. В звенящей тишине Сакура хлопает глазами и ничего кроме биения собственного сердца в ушах не слышит. В данный момент она представляет собой жалкое зрелище: невнятное бульканье в качестве ответа и хватание воздуха ртом подобно рыбе выброшенной на сушу. В итоге она как-то справляется с удивлением, правда, все так же заторможено лепечет и нервно поправляет ворот своего пальто, желая поскорее спрятаться за стенами прачечной, где можно будет прокрутить в мыслях сказанное им ещё раз.        – Мне… мне надо в сушилку вещи загрузить.        – Разумеется. Так и поступи, – не то чтобы ей нужно разрешение, но это помогает двинуться с места.        Взять тайм-аут – идея хорошая, учитывая, что они оба взвинчены, причем в равной степени. К счастью, ноги ещё держат и ведут вперёд. Один переход улицы спустя рука её дергает на себя входную дверь. Сакура перешагивает порог, чувствуя на себе его тяжелый взгляд. Бетонные плиты – детские игрушки по сравнению с тем, как её придавливает от этого взгляда.        В процессе перекладывания мокрых вещей в сушилку, идеи, как вернуть разговор в прежнее русло, и зарождаться даже не планируют. Сакура тупо смотрит вперед, закрывает крышку сушилки и надеется, что установленные программой сорок минут чудесным образом превратятся в час, а то и в два или три. Потому что в нынешнем состоянии Итачи говорит всерьез. Появился он здесь уже взвинченный и раздраженный, Сакура лишь подлила масла в огонь.        Наконец эффект от высказанных вслух планов на её счёт проходит, и Сакура задумывается о наказании для матушки. Точнее хватается за эту возможность, лишь бы не возвращаться мыслями к тому, что сказал Итачи.        На первый взгляд произнести её имя – самое простое, что может вообще быть, но три слога так и остаются тремя беззвучными слогами. В какой-то степени Итачи прав, она боится. Не матушку. Неизвестного. Того, что может ждать её дальше.        Страх перед неизвестностью подстёгивает продолжить спор. Необходимо хотя бы понять, что он сделает и морально подготовиться. Сакура даёт себе ещё минут пять, а за оставшиеся десять минут до конца прокрутки барабана хорошо бы во всем разобраться.                           

***      

      На этот раз Итачи скрывается в неприметной улочке, куда сворачивать – все равно что дать повод им обоим снова отвлечься от обсуждения важных вопросов. В темноте без намека на свет, идущий из окон прачечной, Сакура может не отвлекаться на то, что выражает его взгляд, и полностью сосредоточиться на главном. Прислонившись к стенке квартирного блока, при этом сохраняя безопасную дистанцию между ними, она решительно, или скорее даже воинственно, спрашивает:        – Почему ты не предупредил меня о технике с «анти-Шаринганом»?        Такой запал напугает кого-то вроде Наруто, Итачи же находит занятным то, как она меняет тему на все сто восемьдесят градусов. – Надеялся, удастся оставить это тайной, – он никак не комментирует название, которое она придумала его технике, и в его голосе нет того напряжения. Уже хорошо, тайм-аут сделал свое дело.        – Как давно она у меня? – Сакура намеренно спрашивает достаточно требовательно, чтобы не дать ему и шанса отвертеться.        Ответ следует со значительной задержкой.        – С того самого дня как поцеловал тебя впервые, – признание не поражает щедростью его чувств, и все же сердце её в волнении сжимается. – Я долгое время обдумывал, как незаметно передать свою чакру. Как видишь, так ничего другого не придумал. Точнее, не хотел искать более сложный путь.        Он не подталкивает к догадке, но от открывшейся правды пазлы притягиваются друг к другу магнитом и без её на то стараний.        – Так я поэтому, – Сакура сбилась со счета сколько раз он ещё будет удивлять её. – почувствовав твою чакру, подумала тогда, что ты использовал иллюзию на мне? – один возмущенный вздох спустя, несмотря на его обещание сделать с ней то, что она даже мысленно не может повторить, она все же повышает голос: – Как долго ты будешь продолжать скрывать от меня то, что действительно важно?!        – Столько, сколько потребуется, – Итачи таким образом подтверждает, что есть ещё то, что он держит от неё в секрете.        – Мне остается только смириться, потому что мы все равно сделаем так, как хочешь ты, так ведь?        – Получается, да, – он больше не видит смысл искажать факты, смягчая их красивыми фразами.        – Дело в доверии или в чём-то ещё? – непонятно откуда взявшаяся гордость не позволяет голосу дрожать. – Я не прошу рассказывать мне всё. Только то, что касается меня. Нас с тобой.        – Твоя безопасность всегда будет важнее правды. Важнее преданности мне. Твоих чувств ко мне, – темнота, что скрывает выражение его лица и то, что Сакура могла бы прочитать в его глазах, дает ему иллюзию безопасности, потому он так откровенен сейчас.        – Что… что ты имеешь в виду под преданностью?        – Одно то, что мы не безразличны друг к другу, уже ставит твою жизнь под угрозу.        Второй раз за день на ум приходят наставление Какаши-сенсея: «Не вмешивайся в планы Итачи. Преследуй лишь свои интересы». После вспоминается и то, что говорил ей сам Итачи: «Воткни мне нож в спину, не колеблясь и минуты». Удивительным образом в голове никогда не было так ясно, а на сердце – так тяжело. Просит она или нет, способна справиться со многим самостоятельно или нет, Итачи все равно будет защищать её, как и будет защищать Саске и жителей деревни. В этом заключается мотивация и смысл его жизни, как бы странным это не казалось или какими бы пугающими не были его методы. Впрочем, у Сакуры тоже есть то, что можно отнести к сути её личности: возвращать к жизни тех, кто казалось бы потерял надежду. Не разрушать, а восстанавливать, исцелять, продлевать жизнь. И только поэтому Итачи сейчас стоит напротив неё, хотя жизнь его могла быть оборвана, как он и планировал, к началу этой осени.        Последствия, которых она так страшится, и их непредсказуемость не будут чем-то, с чем она не в силах будет справиться, иначе Итачи оставил бы все как есть и прислушался к её просьбе. Его решения редко основываются на эмоциях, как это бывает с Сакурой, скорее всего, есть какие-то другие факторы, которые ей неизвестны. Однако это не значит, что она сразу же со всем согласится. Не значит, что предаст. Не значит, что перестанет любить его даже ценой собственной жизни.        – Что именно ты собираешься сделать?        – Тебе не стоит переживать о благополучии моей матери, она найдет способ повернуть ситуацию в свою пользу, не навредив при этом своей репутации, – Уж в этом Сакура не сомневается. – Могу лишь сказать одно: то, что для тебя благословение, для неё – сущее наказание.        – Не можешь рассказать, потому что она может догадаться?        – Я не единственный, кто замечает малейшие изменения в твоем поведении. Все последующие дни за тобой будут пристально наблюдать. Это могло бы затруднить наши встречи, но раз Саске здесь, почему бы не воспользоваться им как прикрытие?        – Хорошо, что Саске тебя не слышит. Он был бы в бешенстве, – Сакура даже представлять не хочет его реакцию, зато припоминает кое-что другое. То, что произойдет, если она решится рассказать, если конечно будет в состоянии вернуться сюда. Да в тот же особняк Учих. – Ты ведь тогда не серьезен был, да? – Забрать свои слова обратно я не могу, они уже сказаны. За грубость – прошу прощения. Или мы говорим о чем-то другом?        Ками-сама, она бы отдала сейчас всё, лишь бы увидеть то, с каким выражением лица он это произносит, пусть и не уверена, что сердце её выдержит. Особенно, его взгляда.        – Ты извиняешься за грубость, но содержание – все то же, я правильно поняла?        – Содержание? Очередное любопытное название. Да, содержание все то же.              Проблема не в том, что Сакура напугана или не готова, а в том, что ей следовало бы быть против, чтобы не дать ему лишний повод контролировать её, но больше похоже на то, что ей бы очень хотелось не возвращаться ни в этот район, ни в особняк Учих.        – Единственное, я бы добавил, что сегодня в полной мере осознал, что, – он издает тихий и немного усталый смешок будто бы сам не верит в то, что скажет. – поэтому пока оставим вопрос открытым.        Мысленно находясь ещё в том разговоре и еще не до конца осознавая, что своим пламенным недомонологом спровоцировала Итачи, Сакура рассеянно переспрашивает:        – Оставим открытым что? Что ты осознал? Прости, я… я не услышала.        – Осознал, что был прав. Ты придешь на помощь Саске. И я благодарен тебе за это, – есть что-то надломленное в его голосе, и это в очередной раз дает Сакуре понять, что он заботится о брате так же, как и о ней. И только Сакура хочет пробормотать неловкое «Всегда пожалуйста», как Итачи добавляет: – Но посвящать его в детали моего пребывания в Конохе я бы не советовал. За все то время, что он был с ней крайне мягок и внимателен, Сакура успела позабыть, каково это противостоять Учихе Итачи, и стала слишком уж смелой.        – Знаешь, я тут подумала, почему бы нам не поужинать вместе, – Сакура оттягивает приближающийся момент, когда они должны будут решить, как ей быть дальше: возвращается она в особняк Учих или нет. – Я неплохо завариваю лапшу. Здесь неподалеку есть один круглосуточный магазин, там и небольшая терраса со столиками.        – Для любовников, значит, лапша на террасе, для мужа – что посложнее.        Складывается впечатление, он произносит это со слабой улыбкой. И как тут не почувствовать небывалое облегчение. Очередное минное поле преодолено. До следующего пока неизвестно сколько ещё, так что можно немного расслабиться. – Муж у меня привередливый, а любовники пусть едят то, что предлагают.        – Не повезло вам с мужем, Харуно-сан.        – Ему тоже бывает со мной… сложно, – это довольно странный способ загладить свою вину за все то, что она наговорила ранее, но что есть – то есть. – Увидимся тогда на террасе? Обещаю, Саске говорить ничего не буду, только оставлю его вещи.        – Просто избавься от них.        – И как я по-твоему объясню это Саске? Он буквально заставил меня.        – Открыто выражать свою заботу – это не совсем про моего брата. Скорее всего, он думал прежде всего о твоём удобстве. И к следующей вашей встрече вряд ли вспомнит о своих вещах.        – Как-то не очень верится, – с сомнением произносит Сакура и в этот самый момент вспоминает одно немаловажное условие для их скромного ужина. – Кстати, у тебя не найдётся лишние сто рё? Боюсь, что мне нечем будет расплатиться. Саске одолжил мне совсем немного. Едва хватило на порошок, а с собой я взяла только аптечку.        Просить что-то подобное до того дико, что Сакура неловко мнется и борется с паразитирующим ощущением «как можно скорее вернуть то, что одолжит». Пусть это даже будет небольшая сумма, Сакуре неприятна одна только мысль быть должной. Ей не помешало бы наладить свои личные взаимоотношения с деньгами, но с Учихами руки все никак не доходят разобраться в столь щепетильном вопросе.        – Выбери все, что тебе нужно, и сразу выходи к террасе. Я сам поговорю с продавцом, он не станет задавать вопросов.        Быстрое решение Итачи унимает снедающей чувство, но не избавляет Сакуру от одержимости над точной суммы покупки.        – Я всё верну, только скажи сколько, – она не может не сказать это, как и не находит желания покупать себе хоть что-то кроме продуктов питания. Привычка ограничивать себя стала частью её характера, и даже теперь, когда у нее есть свои личные накопления, Сакура не знает, что с ними делать. Страх угодить в долговую яму слишком велик.        – Один час помощницы главы госпиталя равен ста шестидесяти рё. Саске как минимум отнял у тебя два часа. Что до меня, итоговая сумма гораздо больше. Это скорее я тебе должен.        Тут и слова против не скажешь. Достаточно убедительно, чтобы не быть съеденной личными демонами.        – Ладно, – сдается Сакура с легким сердцем. – Приду минут через десять. Или пятнадцать.        – Хорошо.        В прачечную Сакура возвращается со смешанными чувствами. И как Итачи каждый раз удается сгладить те самые неровности и находить баланс, не позволяющий им перейти в крайности, хотя каких-то тридцать-сорок минут назад напряжение было настолько высоким, что вполне могло бы пройтись по Конохе ударной волной? Возможно, именно это его качество позволяет им быть вместе в столь сложных обстоятельствах.                          

***

             На поверхность бумажной тарелки с глубоким дном всплывают кусочки размякшей лапши и добротная порция специй. Сакура прикрывает крышечкой сначала свою тарелку, после ту, что достанется Итачи. Пальцы её не подрагивают, и Сакура с удивлением смотрит на свои руки, что тряслись всякий раз, когда она накрывала на стол для Итачи-сана и его семьи. От осознания того, как всё поменялось, не сказать, чтобы тревожно, но Сакура чувствует себя странно. Особенно, когда подходит к железному столику с прибитой к земле ножкой и садится напротив Итачи. После наблюдает за тем, как он берет в руки палочки и принимается размешивать ими лапшу.        Накинутый на голову капюшон скрывает половину его лица, и весь его вид сейчас далек от образа главы клана Учиха. Перед ней скорее уставший после изматывающей миссии шиноби, которому наконец дали возможность расслабиться.        Неожиданная мысль застает Сакуру врасплох: Итачи так органично смотрится в плаще и экипировке, напоминающей форму АНБУ, что вполне возможно за пределами Конохи он ведет себя как рядовой шиноби, у которого едва ли не каждая миссия ранга S. Кимоно идет ему так же хорошо, но оно служит напоминанием статуса, который он занимает, и того, как много обязанностей лежит на его плечах. Официальная одежда вынуждает вести себя соответственно ожиданиям общества.        – Спасибо, – удивленно бормочет Сакура, когда Итачи пододвигает к ней тарелку и берется за свою порцию, игнорируя горячий пар, что попадает ему в глаза. Оказывается, он размешивал лапшу для неё, не для себя. Это наталкивает на воспоминание: то, как Итачи кладет кусочек очищенного лосося поверх её риса. Тогда она восприняла его жест как знак «не вмешиваться». – Как давно ты… делаешь это?        – Не совсем понял.        – Это, – она и сама не знает, как объяснить, только и делает, что взмахивает руками и указывает на лапшу. – Очищаешь рыбу от костей. Поправляешь бант и… – примеры быстро исчерпали себя. Хината Хьюга некогда дала ей один хороший совет: «Вам стоит взглянуть на свою жизнь под другим углом. Тогда вы начнете замечать то, что прежде было вам неведомо».        – Чиню после тебя сёдзи нашей комнаты? – его взгляд опущен вниз отчего складывается ощущение, что на поверхности бульона подобно кадрам из фильма появляются его воспоминания. – Промазываю скрипящие полы и окна, чтобы тебе было проще сбежать ночью к господину Нара? Возвращаю к жизни посаженные тобой цветы и кусты в саду матери? Посылаю госпоже Мебуки корзину фруктов? Ухаживаю за могилой твоего отца? Или точнее за тем небольшим участком с другими могилами, лишь бы ты или твоя мать не догадались. Я не знаю, когда это стало частью повседневности. Это позволяло не думать о том, как я с тобой обхожусь. Как к тебе относится моя семья и мой клан. Воскликнуть что-нибудь в удивлении, глупо переспросить, а правда ли все это, поблагодарить, да хоть что-то сейчас сделать бы, но Сакура невидяще смотрит вперед и молчит. Мир кажется совсем другим, хотя краски все те же, воздух все тот же и законами притяжения подошвы ботинок касаются земли. Что-то в голове щелкает, и Сакура понимает то, чего так упрямо не хотела признавать.        Она опускает глаза и начинает молча есть, потому что не хочет, чтобы он догадался, рот же она забивает горячей лапшой, чтобы не произнести признание вслух. Она все еще цепляется за возможность шагнуть назад, хотя уже находится на краю обрыва, а правда толкает вперед. Дело не в том, как отреагирует Итачи, а в том, что ей жить с этой правдой дальше. Проживать её без него. Поэтому она спешно допивает бульон, промокает губы салфеткой и фальшиво улыбается, смотря прямо ему в глаза. И не важно, что фальшь эта заметна так же как и её розовые волосы.        – Получилось немного острее, чем я думала. Возьму себе воду.        – Хорошо, – он отпускает её без всяких вопросов. Сакура выдавливает очередную улыбку, как бы неуместно это ни было. Когда она поднимается с места и отодвигает от себя стул, Итачи решается позвать её по имени: – Сакура.        – Я могу и тебе взять воду, – она прячет руки в карманы пальто и разворачивается в сторону входной двери, по ту сторону которой продавец магазина борется со сном.        – Я тоже, Сакура.        Ей не нужно смотреть ему в глаза, чтобы понять к чему относится и что значит его «Я тоже». Фейерверки не взрываются в сердце, по телу не проходится волнение и горло не сжимают так хорошо знакомые ей змеи, скорее наоборот – Сакуре впервые так спокойно, безопасно и тепло.