Одиночество

      Стайлзу не нравится новое положение вещей, но он думает, что сможет примириться с этим сейчас. Если Скотту будет так спокойнее, они не будут убивать, но это продлится всего несколько десятилетий. Пока они — его дорогие, любимые друзья, семья, стая — не умрут. Потом он сможет делать всё, что захочет.       Ему становится грустно от подобных мыслей.       — Я хочу, чтобы ты делал это не ради меня, Стайлз, — качает головой Скотт, когда Стайлз делится с ним своими мыслями. — Я хочу, чтобы ты делал это ради себя. Смерть никогда не бывает лучшим решением.       Стайлз не соглашается. Смертные не могут постичь то, что сам Ногицунэ постигал столетиями. Они не могут понять природу их голода, не могут знать, как тяжело и больно жить, зная, что хаос — единственное пристанище, готовое раскрыть для тебя объятия. Не знают, какого век за веком скитаться по земле, в одиночестве и страхе. Какого быть выше других, но падать ниже в надежде почувствовать то, что не суждено почувствовать.       — Если тебе легче так думать, Скотти, — просто пожимает плечами Стайлз, ненавидя видеть разочарование в знакомых карих глазах друга. — Эй, я постараюсь, хорошо? Все рано или поздно умирают. Кто-то раньше положенного, и я привык быть причиной этого. Если ты хочешь, чтобы мы сдерживали свои порывы, мы сделаем это. Мы будем пытаться даже после твоей смерти. — Стайлз чувствует слёзы на глазах и яростно стирает их холодными руками. Такие, как они, не смеют проливать слёзы. — Мы будем пытаться ради тебя, — потому что ради себя делать что-то бессмысленно.       В себя Ногицунэ уже давно не верил. Стайлз подпитал эту пропасть самоосуждения.       — Стайлз, — выдыхает Скотт и тоже плачет. Стайлз не задумываясь притягивает его в свои объятия, и Скотт яростно сжимает его в ответ. — Я люблю тебя. Всегда знай это.       Стайлз не знал, что ему нужно было увериться в том, что даже после кинцуги Скотт не отвернулся от него. Услышав эти слова, он понял, как сильно нуждался в этом.       — Я тоже люблю тебя, Скотт.

***

      — Оставим в прошлом все коллизии наших отношений, — передразнивает Стайлз своего учителя истории, переписывая эссе. Мистер Юкимура был недоволен его содержанием, ссылаясь на недостоверность фактов. И тёрки между Ношико и Стайлзом тут не причём, как он утверждал. Кто вообще в это поверит? — Будто он знает о Смутном времени больше меня. Глупый смертный.       — Почему же он велел тебе переделать задание? — послышался осторожный вопрос, и Стайлз оглянулся.       Лидия сидела позади, глядя в зеркало и поправляя и без того идеально лежащие волосы. Стайлз махнул в сторону распинающегося о чём-то отца Киры и прошептал:       — Он не поверил, что все стихийные бедствия Смуты, даже те, которые вызвали Великий голод, были созданы группой сверхъестественных недоброжелателей. Я не знаю всех существ, что там были, но необученная кицунэ, которой хватило дурости вступить в этот сумасбродный, но довольно разрушительный отряд, стала предметом сплетен в лисьих кругах. Уверен, что Ношико тоже о ней слышала. — Стайлз бросил на преподавателя истории кислый взгляд и снова повернулся к Лидии. — Эта кицунэ имела склонность к магии земли и смогла вызывать неожиданное извержение вулкана, что сильно повлияло на местный климат, способствовало снижению урожайности и вызвало голод.       — Почему же о ней говорили? Она далеко не первая лисица, которая приносит вред человечеству. — Лидия многозначительно оглядела Стайлза, и он усмехнулся, блеснув серебряными глазами и едва сдерживая себя от возбуждённого махания хвостами. Приятно, когда твои деяния помнят даже спустя века.       — Она пыталась выставить себя за тэнко. — Стайлз фыркнул, до сих пор забавляясь тому, как глупо может действовать лисица, у которой в природе прописана хитрость. — Она думала, что искусственно позолоченной ауры хватит для доказательств, и никто не будет ей перечить. Это не просто смешно, это абсурдно. Её убили через пару десятилетий.       — Любопытно, — тянет Лидия, а Стайлз не удивляется тому, что она знает о каком времени и какой территории в мировой истории он говорит. Лидия знала всё, а если не знала, понимала, где и как можно найти то, что было за пределами её обширных познаний. — Ты расскажешь мне о сверхъестественной составляющей истории.       Стайлз знает, что это не просьба, но всё равно кивает, радуясь перспективе провести больше времени с Лидией. Может быть, это рефлекторная реакция, но ему всё равно.       Он делает вид, что не замечает, как вздрагивает Лидия, когда они склоняют голову набок и блаженно вдыхают запах боли, идущий от прошедшего мимо ученика, направляющегося к школьной медсестре. У всех есть слабости.

***

      Они никогда не нуждались в парадигме. Никогда не характеризовали себя чем-то фиксированным, не вешали на себя ярлыки. Не искали смысла существования и не задавались вопросом «почему». Ногицунэ был слишком непостоянен, изменчив даже в физическом плане, чтобы иметь что-то устойчивое, а Стайлз никогда не задумывался о своей жизни достаточно глубоко, чтобы что-то конкретизировать и определять. Да и не нравилось ему эта концепция. Определить — значит ограничить, а ограничения никогда не привлекали ни Стайлза, ни Ногицунэ. И всё же оба застряли в них на необычайно долгое время, попавшись в социальные трясины и став жертвами предательства.       — Я просто не понимаю, — ныл Стайлз, вольготно развалившись на диване в лофте Дерека. Сам Дерек настороженно наблюдал за ним, стоя у окна и скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, а поза напряжённой, но Стайлз слишком привык к тому, что все вокруг ведут себя с ним подобным образом, поэтому не сильно обращал на это внимание. — Мне больше тысячи лет, я могущественный и умён до гениальности. Почему же я не могу найти себе пару на выпускной бал?       Социум и нормы, о которых так любил повторять им Скотт, когда они делали что-то неподобающее по его мнению, сводили их с ума.       Дерек даже опустил руки, настолько неожиданным ему показался вопрос. Он долго молчал, ожидая, что Стайлз, как обычно, продолжит свой бесконечный монолог, не нуждаясь в обратной связи, но тот молчал. Горло у оборотня сжалось, когда он представил Стайлза — красивого, улыбающегося, счастливого — под руку с незнакомцем или незнакомкой.       — Если ты приглашаешь кого-то, говоря им, что ты — могущественный древний дух, не могу сказать, что удивлён отсутствием кандидатов.       Стайлз засмеялся, откинув голову на спинку дивана и обнажая длинную линию горла. Дерек отвёл взгляд и прикрыл глаза.       — Если они отказываются, слыша это, они просто недостойны, — отсмеявшись, сказал Стайлз. — Я пойду на бал либо с кем-то безумно странным, либо с кем-то крайне умным. Остальные слишком жалки.       Дерек переступил с ноги на ногу и сцепил зубы, когда не нашёл в себе сил предложить то, чего очень хотел.       — Ты уже приглашал Лидию?       Стайлз постукивал пальцами по подлокотнику дивана, смотря перед собой и ни на чём не останавливая взгляда.       — От неё несёт смертью, Дерек. Я сорвусь, если буду рядом с ней слишком долго. — Стайлз любил Лидию, но голоса и запах… Иногда ему казалось, что та скудная выдержка, которую они стараются проявлять, рухнет, как карточный домик.       — Малия не отказалась бы от твоей компании.       — Она обиделась, — фыркнул Стайлз. — Говорит, что от меня больше не пахнет Стайлзом и что я чужак. Видимо, то, что мы собирались пытать её, чтобы снова стать единым целым, оставило на ней отпечаток.       Хотя она даже не помнила этого. Иногда Стайлз поражался тому, какие люди странные.       — Она не… Ей просто… От тебя всё ещё пахнет тобой, Стайлз, — наконец выдохнул Дерек. — Просто теперь там есть что-то ещё.       — Да уж, точно. — Стайлз смотрел на Дерека сощурившись и тонко ухмыляясь. — Знаешь, Дерек, я часто рассуждаю о вас. Обо мне. О своём прошлом человеческом «я».       Дерек выглядел так, словно хотел быть где угодно, только не здесь, но Стайлз только шире растянул губы.       — И что?       Ногицунэ выпустил свои хвосты. Они каскадом спускались с дивана, обвивали его ноги, щекотали щёки, расправляясь по спинке. Некоторые он положил на колени и принялся водить по шерсти пальцами, блаженно ощущая силу, накопленную им за века. Ощущая величие, бессмертие, значимость.       — Когда Анаксарх рассуждал о бесконечном числе миров, находя эту теорию крайне занимательной, Александр Великий, как вы, смертные, его прозвали, плакал и плакал, в истинном, безутешном горе. Знаешь, почему он был расстроен?       — Эта теория его пугала? — предположил Дерек, когда взгляд Стайлза стал уж слишком ожидающим. — Может быть, он боялся новых угроз.       — Интересно, но нет. Он сказал: «разве это не повод для слёз, что, когда число миров бесконечно, я не завоевал ни одного?». — Ногицунэ подался вперёд и улыбка спала с его лица. — Теперь понимаешь?       — Александр понял, насколько он незначителен, — прошептал Дерек, чувствуя, как сжимается что-то у него внутри. — На фоне бесконечного количества миров его достижения терялись.       — Он был идиотом. — Стайлз положил локти на колени и задумчиво уставился на кофейный столик. — Не имеет значения, что о твоих достижениях думают другие. Каковы они в великой схеме Вселенной. Какое это имеет значение? Смертные постоянно думают о том, что они незначительны и слабы. Каждый знает это на подсознательном уровне. Всё, что вы когда-либо любили, всё, чем вы дорожите, — всё это находится на бледно-голубой точке, затерявшейся в просторах космоса. Но это не имеет значения, потому что самое великое, что вы можете сделать, — жить. — Стайлз посмотрел на Дерека и слабо улыбнулся. — Жить так, как хотите вы сами. Потому что свобода воли уже является величайшим достижением, дарованным вам с рождения. Вам остаётся лишь сохранить её нетронутой. Не мир определяет человека, Дерек. Человек определяет мир.       Дерек не отводил глаз, наблюдая за тенями, окружающими его как гротескный, особо странный плащ. Он никогда бы не признался в этом, но колени у него дрожали, когда он заглядывал в эти глаза: тёплые и знакомые, окутанные древностью, прахом и застарелой, иссохшей мудростью.       — Ты можешь пойти на бал со мной, — прохрипел оборотень, когда тишина слишком затянулась.       Стайлз захохотал и подскочил с дивана, вскидывая руку в победном жесте. Дерек улыбался, наблюдая за ним.