Часть вторая. Легенды забытых королевств. Легенда первая. Место для судьбоносных разговоров

***       Увидев число, выпавшее на двадцатиграннике, Эдди заливается восковой бледностью.       — Ты выбил крит, Харрингтон, — проталкивает она через бескровные губы. На Стива с верхней грани торжествующе и немного ехидно смотрит «двадцатка».       — Это значит «да»? — на всякий случай уточняет он. Невозможно совсем ничего не знать о «Подземельях и драконах», если большая часть твоих друзей — пожалуй, за исключением Робин, потому что насчет Нэнси Стив не уверен, — готова провести остаток жизни, сидя в подвале и играя в эту игру, и он знает, что «двадцать» — это максимально возможное количество очков в принципе. Все стремятся выбросить «двадцатку», но не всем так везет…       Значит, ему — повезло?       Эдди рваным движением поднимает кубик с пола и засовывает в карман джинсов. Кажется, она удивлена еще сильнее, чем он сам.       — Я ДанжМастер, Стиви. Я первая должна играть по правилам. — Она поворачивается в его сторону, делает шаг — и, отведя взгляд, протягивает левую руку. По ее бледным щекам расползаются красные пятна.       Стив сжимает тонкие ледяные пальцы, мгновение колеблется, но всё-таки снова падает на одно колено, с размаху существенно ушибившись — и ругнувшись свистящим шепотом. Эдди снова смотрит на него с каким-то странным интересом, возможно, с отблеском прежней иронии во взгляде — и он готов чувствовать себя сколь угодно глупо только для того, чтобы ей стало хоть немного легче.       — Это «да»? — снова спрашивает Стив.       — Да, Стив Харрингтон, это оно и есть. — Эдди против воли завороженно смотрит, как по ее пальцу скользит кольцо настроения с камнем, который сейчас серо-синий. — Боадикка Мансон выйдет за тебя, чтобы, по твоему меткому выражению, вот это вот всё. И вставай, что ли, тебе хватит ползать по полу — здесь вообще-то холодно.       Стив обиженно фыркает, поднимаясь с пола и все еще держа ее пальцы в своих — и в очередной раз отмечает какие-то совершенно несущественные детали: короткие круглые ногти с облупившимся темным лаком, полустертый крестик на запястье, красное пятно, будто от ожога. Ее рука кажется такой маленькой, что, наверное, полностью утонет в его…       — …Впрочем, извини меня. Это была потрясающая речь, особенно с учетом того, что ты произнес ее экспромтом. — Мансон бледно улыбается ему и больше не отводит глаза, все еще красные — вероятно, она плакала до его прихода — и в ее взгляде он видит неожиданное смирение — или это можно считать нежностью? — А уж то, что ты вспомнил мое полное имя, поразило меня в самое сердце.       Эдди не шутит, внезапно осеняет Стива. И нелепое предложение, и кольцо, и его местами бессвязная и сбивчивая речь — всё это действительно важно для нее, по-настоящему почему-то важно, как бы она ни делала вид, что ее это максимум забавляет. Она просто прячется за иронией, как за волосами, — как он сам давно скрывается за показной храбростью и пренебрежительным тоном.       Ему кажется, что впервые за тот месяц с небольшим, что они по-настоящему знакомы, это он читает ее мысли.       Быть ведьмой — ведьмаком? чернокнижником? — по-видимому, не так уж плохо. Имеет свои преимущества, определенно…       — Кстати, где твои остальные кольца? — Стив поправляет кольцо на безымянном пальце Эдди и вдруг обнаруживает, что ее руки выглядят непривычно: «его» кольцо, чуть ли не впервые на его памяти, если не считать день уборки у Хопперов, — единственное. А еще он замечает, что по-прежнему держит ее за руку, и ему внезапно становится жарко, хотя в ванной комнате Нэнси, мягко говоря, прохладно. Эдди следит за направлением его взгляда и тоже несколько мгновений смотрит на их руки, потом мягко высвобождается и слегка пожимает плечами.       — У меня опять стали отекать пальцы, и я не понимала почему, думала, что это всё — последствия растяжения…       — Тогда мне очень повезло, что эта фигня оказалась универсального размера, — Стив улыбается по-мальчишески, хотя чувствует, как волна жара сменяется ледяными мурашками. Ему опять кажется, будто он на качелях и вот-вот начнет крутить «солнышко».       Наверное, ему пора привыкать к этому ощущению?       — А еще придется, видимо, рассказать остаток истории Уилер, да? — вполголоса продолжает Мансон ровным тоном. — Она пока остановилась на главе с… тем, что это не проклятие Векны. Это мое собственное проклятье.       — Уже наше, — пожимает плечами Стив и ухмыляется. — Фамильное. Как во всяких фильмах ужасов.       Эдди, к его облегчению, возвращает улыбку:       — Даже и мечтать о таком не смела, но звучит устрашающе. Ну, что будем делать с Уилер?       Стив неожиданно понимает одну простую вещь: когда Нэнси, очевидно, втайне от Эдди набирала его номер, она все знала раньше их обоих. Его накрывает чувство глубокой благодарности. Думать о том, что он мог остаться в стороне, и, возможно, никогда ничего бы не узнал, Стиву совершенно не хочется.       — Позовем на свадьбу? Тем более что нам все равно будет нужен свидетель… Хотя тогда меня убьет Робин.       Эдди закатывает глаза и закрывает лицо ладонью, но Стив может поклясться, что она улыбается.       — Ну, если всё настолько плохо, я готова пойти на жертву и сделать Бакли свидетельницей со своей стороны. Исключительно ради твоего выживания — только славы черной вдовы мне ко всему прочему не хватало…       — А еще помни, что нас обоих убьет Хендерсон, — хмыкает Стив и ежится, когда до него неожиданно доходит, что рассказать всё Нэнси и Робин будет, пожалуй, наименьшим из зол.       Мансон фыркает в ответ и снова откидывает со лба челку.       — Я думаю, с ним мы как-нибудь справимся. В конце концов, задавим возрастом и авторитетом.       Стив сомневается, что у него когда-нибудь хватит авторитета, чтобы хоть как-то поколебать несокрушимое эго Дастина, но в этом вопросе он готов полностью довериться Эдди.       — Сказать, что он слишком мал для всего этого и все равно не поймет, сработает?       — Ну вот и проверим, — Эдди морщит нос, слегка улыбаясь, и челка снова падает ей на глаза.       За разговорами они устраняют последствия пребывания Эдди в ванной: Стив рвет розовую коробку на мелкие кусочки, Эдди выливает синюю жидкость в унитаз и тщательно моет пробирку перед тем, как выбросить ее в мусорное ведро, споласкивает руки и потом задумчиво крутит на пальце кольцо — кажется, слегка сжимает его, подгоняя по размеру. Стив задумывается, будет ли камень в нем на самом деле менять цвет. Он очень хочет в это верить: пока что он совсем не умеет чувствовать настроение Мансон, действуя больше наощупь, будто идет по болоту — или по минному полю — так что подсказки ему бы не помешали.       Наверное, помогло бы видеть ее глаза — но они почти всегда скрываются за челкой. Возможно, поэтому каждый раз, когда Стив все-таки ловит ее взгляд, его пронизывает чувство, будто все идет так, как надо.       Когда они выходят из комнаты Нэнси, Стив уже собирается сказать, что надо пойти искать хозяйку, но та находится сама — караулит их практически под дверью спальни, пролистывая какую-то книгу.       — Ну… Мы пойдем. Спасибо… за помощь, Уилер, — хриплым голосом говорит Мансон, разглядывая носки своих кед.       — Спасибо, — повторяет Стив, и в его голосе, в отличие от голоса Эдди, действительно слышится благодарность. Он размышляет, уместно ли будет взять ее за руку, но не приходит ни к какому выводу.       Нэнси мерит их взглядом — Стиву внезапно становится неуютно, и Мансон тоже нервно поводит плечами — и светски улыбается:       — Вы точно обсудили всё, что нужно? Может быть, спустимся вниз — возможно, вы хотите что-то выпить? Кола, кофе?       — Пистолет из обувной коробки можно? — мрачно бурчит Эдди, но не возражает и позволяет увести себя на кухню. Стив благодарит и соглашается на колу.       В доме Уилеров по-прежнему никого. Они располагаются за кухонным столом — Стив с банкой газировки, Эдди со стаканом воды по одной стороне, Нэнси делает себе кофе и устраивается напротив.       — Итак, к какому решению вы в итоге пришли? — на правах хозяйки начинает она беседу.       — Пожениться. Родить. Воспитать. Постараться в процессе всего этого не переубивать друг друга и не сдохнуть от неловкости и стыда. Харрингтон, поправь меня, если я что-то забыла, — ровным голосом перечисляет Мансон, косясь на Стива, хотя Нэнси думает, что она откажется отвечать — и вообще пошлет ее куда подальше с таким прямым вопросом. Сама бы Нэнси наверняка послала бы… Стив дергает уголком рта и согласно кивает.       По правде сказать, Нэнси не столько удивлена, сколько даже восхищена реакцией обоих. И несколько задета, если быть честной с собой до самого конца: еще месяц назад Стив обсуждал своих будущих детей с ней, и Нэнси не без тщеславия думала, что тоже является частью его мечты, хоть и не сможет никогда поспособствовать ее осуществлению.       Нэнси делает глоток и слегка улыбается:       — Отличный план, поздравляю, а детализация?       — Лицензия на брак? — вспоминает Стив термин. Нэнси думает, что в то время, когда они встречались, Стив не имел представления, что это такое. Она медленно кивает.       — Да, лучше всего начать с нее. И, кстати, рекомендую заняться этим прямо в понедельник: завтра всё, естественно, будет закрыто. Ближе к лету свободных мест для записи может не остаться — я в том году готовила материал для заметки в Хоукинс-пост о проблемах с брачными лицензиями в летние месяцы, и не думаю, что что-то сильно изменилось, — уточняет Нэнси в ответ на недоуменные взгляды. — И следующее, что надо выяснить, — это какой у тебя точно срок?       Та часть лица Мансон, что видна из-за растрепанных волос, покрывается красными пятнами, а пальцы, сжимающие стакан, наоборот, бледнеют, и Нэнси замечает на одном из них кольцо, которого точно не было до визита Стива. Ее в очередной раз против воли восхищает его предусмотрительность.       — Уилер, ты же вроде отличница, вот и посчитай сама с 27 марта… — раздраженно бросает Мансон. Интересно, кому из них обеих более неприятен этот разговор?       Нэнси глубоко вдыхает и отвечает преувеличенно ласковым тоном:       — Это так не работает, Эдди. Срок беременности считается с первого дня последних месячных, значит…       — Я не знаю, — равнодушно ведет плечом Эдди. Стив слегка вздрагивает от слова «беременность».       — Ну так посмотри в своем календарике, — Нэнси тоже начинает чувствовать раздражение: ей кажется, что она говорит со стенкой.       — У меня его нет. Уилер, ты же вроде умная: зачем вести календарь, если не трахаешься? — монотонно проговаривает Мансон, наклоняя голову и прячась за волосами. — Тем более что у меня всегда за сутки так начинают болеть сиськи, что невозможно не обратить внимания.       — Хотя бы примерно? Ну же, подумай, Эдди. — Нэнси смотрит на нее так, будто они на экзамене и она всеми силами пытается вытянуть нерадивую ученицу на приемлемый балл, потом переводит взгляд на Стива. Он только пожимает плечами. Действительно, с другой стороны, откуда ему знать.       — Числа четырнадцатого? К… двадцать первому точно уже ничего не было.       Когда Эдди упоминает вторую дату, ее голос дрожит. Двадцать первое — это последний день учебы перед каникулами, когда «Тигры» благодаря Лукасу одержали победу — а Крисси Каннингем была жестоко убита… Нэнси с запозданием думает, что надо было расспрашивать Мансон как-то поделикатнее.       — Запомни это число, его будут постоянно спрашивать, — Нэнси кивает, делая вид, что не обратила внимания на запинку Эдди.       — Эммм… Почему нельзя просто назвать дату зачатия? — Стив вмешивается в разговор, делая его еще чуть более неловким, если это, конечно, возможно. Нэнси глубоко вдыхает.       — Потому что так принято и не всем «везет» с первого и единственного раза…       — Так, дай мне, пожалуйста, какой-нибудь блокнот и ручку, а то у меня уже голова пухнет от информации, — просит Стив. Нэнси слегка поднимает бровь: они еще по-настоящему даже не начинали обсуждать, что их ожидает, а Стив уже запутался?       Однако, никак не комментируя его просьбу, Нэнси вырывает листок из записной книжки, и Стив старательно записывает: лицензия на брак, госпошлина, регистрация в течение 60 дней, 14 марта — с тремя вопросительными знаками, включить Эдди в семейную страховку, обязательный визит к врачу в ближайшее время, потому что срок шесть с лишним недель…       — Как шесть недель? Прошел же всего месяц? — слегка оживляется Эдди, которая успела опустить голову на скрещенные на столешнице руки и почти не принимала участия в разговоре. Собственно, и разговором это было сложно назвать: скорее, лекция Нэнси для двух студентов, прилежного и безучастного.       — С вот этого 14 марта, ну или с другой даты, если Эдди все-таки вспомнит точнее. Там хитрая схема расчета. Кстати, забавно, — ребенок родится к Рождеству. В больнице вам скорее всего скажут про… — Нэнси быстро прикидывает в уме, — 21 декабря, но вы держите в голове, что Эдди могла напутать с датами. Хотя, с другой стороны, только около пяти процентов детей рождаются в ПДР, так что всё это может служить скорее ориентиром…       — ПДР? — Стив отвлекается от своего «конспекта», видимо, пытаясь понять, нужно ли ему записывать и это.       — Предварительная дата родов, — уточняет Нэнси. — Рассчитывается так: плюс неделя с даты последних месячных минус три месяца. Не слишком сложно?       Стив черкает что-то в бумажке, исписанной уже с двух сторон, и отрицательно машет головой. Наверное, стоит подарить ему блокнот?       — Откуда ты столько про это знаешь, Уилер? — зевает Эдди, снова роняя голову на стол.       — Пришлось узнать — прошлым летом после битвы за Старкорт у меня была задержка, — ровным тоном отвечает Нэнси. Ей даже почти не сложно и не страшно признаваться, хотя она не говорила даже Джонатану. Откровенность за откровенность, или «друзья не лгут», как любит повторять ее брат и его приятели.       — Ни хрена себе, — бормочет Эдди и, кажется, даже приоткрывает глаза. — И что ты сделала?       Нэнси иронично поднимает бровь:       — Как вы можете видеть, перелопатила кучу информации и составила план действий. Дальше, к счастью, дело не пошло, потому что мои… проблемы, скорее всего, были связаны со стрессом по всем направлениям: и с потерей работы, и со ссорой с Джонатаном, и с расследованием, и с пожаром в Старкорте. Мне казалось, Эдди в общих чертах знает эту историю — про пожар и прочее?       — Только с точки зрения Хендерсона, и, в основном, он говорил о крутости Харрингтона и Бакли, — голос Мансон звучит все более невнятно.       — Я не могу с ним не согласиться — это лучшая часть истории, — Нэнси слегка улыбается, вспоминая битву за Старкорт, хотя веселого тогда, конечно, было мало, — особенно если учесть, что семена мартовской трагедии, связанные с проклятием Макс, были посеяны именно тогда, а Эл так и вовсе потеряла силы. Но сама Нэнси именно тогда, в день «пожара», познакомилась с Робин — и они сразу умудрились слегка поцапаться практически на пустом месте. В итоге же, после совместного похода в библиотеку, двух раз в Изнанке и месяца дополнительных занятий — не считая того, что они с недавних пор делили столик в школьной столовой, — это вылилось в отношения, которые Нэнси с удовольствием назвала бы дружбой, впервые после Барб. Не исключено, что еще полгода спустя она и с Мансон сможет общаться более или менее по-приятельски. — В общем, я тогда, наверное, просто перенервничала из-за всего, и через четыре дня всё вернулось в норму. Но с тех пор я знаю, что значат колбы с прозрачной или синей жидкостью.       Стиву, очевидно, не очень уютно слушать про ее интимную жизнь, но Нэнси не может отказать себе в этой маленькой и подленькой мести. В конце концов, он переспал с другой всего через пару часов после того, как делился с ней планами на шестерых детей и вроде бы намекал, что видел их матерью именно ее. А еще в глубине души Нэнси не может отделаться от мысли, что Стив на самом деле почему-то радуется сложившейся ситуации. Что ж, если он действительно хочет шестерых детей…       Хотя, скорее всего, Нэнси просто завидует его собранности, решимости и спокойствию. Представить Джонатана в похожих обстоятельствах ей неожиданно очень сложно. Образца 1984-го — легко, но после Калифорнии он сильно изменился…       — Как вас угораздило? — вполголоса спрашивает Нэнси у Стива, когда понимает, что Эдди Мансон вроде бы уснула прямо за кухонным столом. — Не предохранялись, думая, что в первый раз пронесет? Или понадеялись на безопасный день?       Стив делает глоток из банки и отводит глаза, явно не горя желанием отвечать:       — Знаешь, за спиной у Мансон мне не очень хочется вдаваться в подробности…       — Но ты понимаешь, что, если вы реально решили вступить в брак и воспитывать ребенка вместе, вам придется постоянно отвечать на вопросы разной степени бестактности? — Нэнси разводит руками. Пустая чашка стоит перед ней на столе, и ей хочется сделать еще кофе, но она боится, что шум кофемашины разбудит Эдди, и так вымотанную и бессонницей, и явно не слишком обрадовавшими ее новостями. — Поэтому можешь считать разговор со мной тренировкой — Дастин или Макс не будут с вами так церемониться.       Стив криво улыбается, признавая ее правоту, но отвечает не сразу, вероятно, что-то вспоминая или просто собираясь с силами. Когда Нэнси уже хочет тихонько выразительно покашлять, чтобы привлечь его внимание, он все-таки начинает говорить, по-прежнему не смотря ей в глаза.       — Молчать и вправду нет смысла, особенно если ты уже знаешь про первый раз. Всё до ужаса банально: просто порвался презерватив, а я заметил это слишком поздно.       И вправду, стечение обстоятельств, какая ирония… О господи, они еще умудрились приурочить… акт — думать о сексе в контексте Стива и Эдди Мансон ей почему-то не хочется — к середине цикла?       Если существует какой-то закон равномерного распределения невезения, то в тот день он не сработал и все оно досталось Эдди — и, возможно, именно поэтому остальные отделались относительно легко. Интересно, способно ли это будет ее хоть немного утешить?       — Скажу честно, я не знаю, что удивляет меня больше — сама ситуация или ваше решение, что с ней делать. — Нэнси смотрит на Стива с теплом и одобрением, неожиданными даже для нее самой. — Никогда бы не подумала, что Мансон так легко согласится на… на брак и остальное. Что она вообще об этом думает, если честно…       Стив откидывает со лба челку и неожиданно чему-то светло улыбается — Нэнси уже давно не помнит у него настолько искренней улыбки:        — Кажется, я тоже. Возможно, мне просто ужасно повезло. А еще у меня неплохие базовые характеристики…       Нэнси поднимает одну бровь, ожидая объяснений, но Стив молчит и нечитаемым взглядом смотрит на Мансон, которая, уткнувшись лицом в скрещенные руки, вроде бы продолжает спать. Из-под темных волос выглядывает кусочек бледной щеки и темные ресницы.       — Эдди жаловалась, что дома не спит нормально и поэтому постоянно не высыпается, — в голосе Нэнси против ее воли сквозит симпатия. — Это даже на наших занятиях было заметно. Хотя сонливость, кстати, может просто быть ранним симптомом беременности…       В этот раз Стив не дергается, но заметно меняется в лице. Нэнси мягко улыбается — некоторые темы для мужчин всегда будут оставаться одинаково травмирующими. Впрочем, она знает, что может послужить для Стива хорошей тренировкой.       — Подожди меня пару минут, — говорит она, уходя в сторону подвала, где в числе прочего Уилеры хранят неактуальные книги. Нужная ей, кажется, закопана в куче маминых любовных романов, которые изредка просматривает, неизменно кривясь, Майк, а она сама перечитала еще несколько лет назад. Стив в ответ слегка усмехается и кивает в сторону Мансон:       — Куда я денусь…       Нэнси возвращается с книгой, которой, по ее мнению, жизненно необходима суперобложка: «Самый полный справочник молодых родителей по беременности и родам» — и кладет ее на стол между ними. Стив с опаской косится на довольно толстый том, и по его глазам Нэнси видит, что он бы полностью одобрил идею о суперобложке.       — Я не знаю, почему мама неожиданно решила к третьему ребенку всё-таки почитать что-то подобное, — хмыкает Нэнси, чтобы несколько сгладить неловкость, — а вот вам информация точно не будет лишней. Я эту книжку тоже просматривала — вроде бы выглядит адекватно. В литературе подобного рода порой пишут очень много дичи…       Стив машинально кивает и пролистывает книгу, задерживая взгляд преимущественно на картинках и иногда удивленно округляя глаза. Некоторые иллюстрации не на шутку пугают даже Нэнси, но Стив, очевидно, пытается справиться со страхом, ведь если ему предстоит только смотреть на это, то Эдди всё буквально переживет. Нэнси молча смотрит на него и ждет хоть какой-то реакции. Стив поднимает глаза от картинки, изображающей образцово-показательную пару над детской кроваткой: женщина, естественно, в платье, с макияжем и прической будто из салона красоты, мужчина — в жилетке поверх рубашки, прямо американская мечта, — и с благодарностью смотрит на нее.       — Спасибо, Нэнс. И за книгу, и что позвонила мне, и за то, что ты в принципе такая умная и сообразительная. И если тебе Эдди что-то наговорила, то не обижайся… Она не со зла… — Стив прерывается и замолкает, явно испытывая трудности с тем, чтобы подобрать правильные слова, но Нэнси и так знает, что он хочет сказать. Конечно, она и не собирается обижаться на Эдди Мансон: за месяц встреч два раза в неделю она привыкла, что та иногда — довольно часто, на самом деле, если считать ответы на вопросы, связанные с учебой, — сначала говорит, а потом думает, и почти постоянно жалеет об этом после. А еще после их сегодняшней игры Нэнси в принципе понимает Эдди чуть лучше, ведь, вероятно, вся ее резкость была обусловлена обычной ревностью…       Да, Эдди буквально излучает равнодушие, но оно всегда настолько образцово-показательное, что впору задуматься. Интересно, знает ли об этом сам Стив? Впрочем, пусть разбираются сами, Нэнси со своей стороны уже сделала достаточно…       — Не за что, — Нэнси улыбается, кладя свою руку поверх кисти Стива, лежащей на столе. — Мы же друзья, никогда не забывай об этом. Я надеюсь, что и Эдди это уже осознаёт.       Стив кивает ей, пытаясь вложить в жест всю свою благодарность, потом засовывает книгу во внутренний карман куртки, благо что она в мягкой обложке, — и уже относительно уверенным жестом подхватывает Эдди на руки, как невесту, — сделать это оказывается гораздо проще, чем в Изнанке. Вероятно, это связано с тем, что Эдди спит и не пытается вырываться… Хотя, если смотреть в корень, она теперь действительно его невеста, — и эта мысль чуть было не заставляет Стива разжать руки. Сейчас Мансон кажется легче, чем месяц назад, когда он нёс ее до трейлера и затем подсаживал вверх. Впрочем, сегодня на ней нет массивных, почти армейских ботинок, только светлые кеды.       Думать о том, что со времени битвы с Векной и… прочих событий прошел всего месяц, очень странно, а мысль о том, что отсчет их собственного фамильного проклятия уже практически перевалил за шесть недель, и вовсе вызывает у Стива непонятный трепет, будто где-то на затылке тонкие волоски встают дыбом.       Эдди не просыпается даже тогда, когда он бережно усаживает ее на переднее сиденье машины и пристегивает ремнем безопасности. Везти ее в трейлерный парк представляется бессмысленным: Стив запомнил, что она там плохо спит, — и он направляется к себе домой, надеясь, что, выспавшись, Мансон не прибьет его за инициативу. Ее машинка остается у дома Уилеров — значит, чуть позже ему предстоит совершить еще один рейс: их с Нэнси дома, хоть и находятся в одной части Хоукинса относительно Форест Хиллз, расположены не особо близко друг от друга.       Перенося Эдди на руках через порог собственного дома, Стив мельком думает, что, вероятно, использовал единственный шанс сделать это. На первом этаже дома Харрингтонов нет спальных мест, если не считать диван в гостиной, поэтому Стив поднимается на второй. В доме несколько гостевых спален, но он решает, что класть Эдди в какую-то из них глупо, — и заносит в свою собственную.       Он аккуратно укладывает девушку на кровать, снимает с неё кеды, не притрагиваясь к остальной одежде, накрывает пледом и бережно убирает упавшие ей на лицо волосы. Эдди, по-прежнему крепко спящая, выглядит умиротворенной, но очень усталой, темные ресницы отбрасывают тени на прозрачную голубоватую кожу под глазами, веки, с тонкими прожилками лиловых капилляров, слегка подрагивают. На белом лице, оказывается, может быть удивительно много оттенков… Приглядевшись, он замечает даже с десяток бледно-золотистых веснушек — Стив мог бы поклясться, что месяц назад их не было, но прошедший апрель выдался на удивление солнечным…       Стараясь не шуметь, Стив переодевается в домашнюю футболку и старые спортивные штаны: находясь дома в одиночестве, он уже давно предпочитает максимально удобную одежду — и спускается на первый этаж.       Сейчас всего около часа дня, но ему кажется, что со звонка Нэнси прошло не меньше суток. От радости, что Эдди все-таки не проклята, и спонтанного порыва он переходит к относительно трезвому обдумыванию ситуации.       Факт в том, что они почти не знают друг друга. Их связывают общие… приключения в Изнанке, теплые отношения с Дастином Хендерсоном, порой больше напоминающие совместную опеку, и однократный, практически случайный секс в трейлере Эдди, принесший вполне однозначные последствия. Наверное, фраза о том, что они чужие друг другу люди, не сильно идёт в разрез с истиной. Какая она — Эдди Мансон, с полным именем которой ему впору делать татуировку, чтобы не забывать его каждый раз? Что любит, а что не очень? Какой будет женой и матерью?       Черт, это слишком сложные вопросы, если он даже не представляет, как она отреагирует, когда проснется в его спальне.       Чтобы отвлечься, Стив начинает читать книгу, которую дала Нэнси. Уже после первых страниц он разыскивает в одном из шкафов в куче мелочей тупой карандаш и начинает делать пометки на листочке, данном Нэнси, хотя тот уже практически исписан. Вероятно, ему придется завести записную книжку…       ***       Эдди просыпается внезапно, но это пробуждение, в отличие от многих других, не связано ни с какими кошмарами — напротив, ей почему-то удивительно уютно и спокойно. И, кажется, даже снилось что-то приятное — хотя она плохо запоминает любые сны, даже хорошие, если, конечно, вообще когда-то их видела. Эдди приподнимает голову и оглядывается: она в кровати, широкой и удобной, не сравнить с ее жестким матрасом в трейлере, даже с новым. Вся ее одежда вроде бы на месте — на ней…       Эдди смутно помнит, как без особого успеха боролась со сном за обеденным столом Уилеров, и сначала думает, что, вероятно, проиграла битву и ее уложили в какую-то гостевую спальню, но потом замечает — и узнаёт — висящую на спинке стула серую куртку, а спустя несколько мгновений понимает, что и подушка пахнет удивительно знакомо. Интересно, когда она успела запомнить этот запах?..       Эдди с интересом осматривается, впервые видя спальню Стива Харрингтона — неожиданно пустую и безликую. Унылые обои в клетку, постер, явно выбранный только по принципу его достаточной «мальчуковости», почти чистый письменный стол… Ясно, что он здесь только ночует. Поневоле она сравнивает его комнату со своей — в три раза меньше и на порядки захламленнее, где на стенах, кажется, нельзя найти и дюйма свободного пространства: и в старом, и в новом трейлере всё покрыто постерами, плакатами, рисунками, заметками, газетными вырезками и прочим. Ну а письменный стол Эдди тетушка иначе как авгиевыми конюшнями давно не называет — сама же она не убирается на нём практически никогда: ей так лучше думается.       Эдди выбирается из-под пледа, аккуратно складывает его и обувается, обнаружив кеды рядом с кроватью. Надо бы найти хозяев… и хорошо бы, чтобы из них был только сам Стив, — сейчас она не чувствует в себе силы знакомиться с будущими родственниками.       И вряд ли когда-нибудь их почувствует, конечно, но тут уж от нее почти ничего не зависит.       Мелькает шальная мысль прокрасться ко входной двери и просто уйти, ничего не сказав Харрингтону, но Эдди душит ее в зародыше — убегать уже слишком поздно. Убежать можно было из дома Уилер, как раз после того «действия», что Нэнси ей предложила…       Потому что только взяв в руки розовую коробочку, она уже знала, каким будет результат, — но правда была и в том, что до этого момента она искренне верила, что ее все-таки достало проклятие.       Интересно, сам изнаночный мудак в курсе, с чем можно перепутать симптомы его проклятия?       И думала ли о чем-то подобном Крисси?       Макс рассказывала, что Каннингем тошнило в школьном туалете — но Эдди знала, что подруга часто вызывала рвоту сама, боясь переесть и набрать лишнюю унцию. В конце концов, обычных старшеклассниц тошнит лишь по двум причинам.       Векна так хотел стать третьей?       …Если бы Крисси осталась жива, Эдди бы рассказала ей о переменах в своей жизни первой.       С другой стороны, эти перемены были бы невозможны, если бы не ее трагическая гибель: ни в какой иной вселенной Стив Харрингтон не стал бы первым мужчиной Эдди Мансон — будь она Боадиккой, Эдуардой, Эдит или даже Эдвардом.       Пальцы машинально касаются единственного на сегодня кольца. Как странно, неожиданно, больно и безнадежно глупо… Интересно, как скоро они пожалеют?       С другой стороны, двадцатигранник не врет. И если самой Эдди никогда не выпадал максимум, это только ее проблемы. Впрочем, сегодняшняя двадцатка, выпавшая Харрингтону в ледяной ванной комнате Нэнси Уилер, вполне была способна стать и ее проблемой тоже. Эдди еще раз прокручивает на пальце кольцо. Что там говорить — уже стала…       Эдди выходит в коридор и осознаёт, что находится на втором этаже. Вопреки расхожему мнению, Стив никогда не устраивал масштабных вечеринок, куда ей можно было бы пробраться без приглашения, чтобы сбыть с десяток-другой накопленных таблеток или несколько косяков от Рика, и в его доме она совершенно точно впервые. Она прислушивается: на этом этаже тишина — вроде бы никого нет дома. В памяти всплывает, что родители Харрингтона часто в разъездах. Может быть, ей хоть в этот раз повезло?       Эдди злобно думает, что у Фортуны перед ней вообще очень большой должок.       Перед тем как сделать шаг на лестницу, Эдди пальцами расчёсывает волосы и по привычке почти полностью прикрывает прядями щеки. В сочетании с длинной челкой это фактически оставляет открытыми только кончик носа и рот. А губы, в отличие от глаз, не зеркало души. С их помощью она может передавать только те эмоции, которые сама пожелает.       Эдди криво ухмыляется, будто тренируясь.       Да, наверное, это правильный настрой.       Она проходит по светлому холлу туда, где, как подсказывает интуиция, в подобных домах располагается кухня. Вот, кажется, в арке виден край большого современного холодильника, а значит, она на верном пути.       И плевать, что по сравнению с этими несколькими шагами те кинжалы, на которых она, по собственному мнению — и из осознаваемой и немного постыдной любви к красивым фразам — танцует всю свою жизнь, выглядят не опаснее специально затупленных столовых ножей…       Эдди доходит до арки и на мгновение замирает в проеме, опершись плечом о косяк. Зрелище, открывающееся перед ней, практически никто не счел бы высокохудожественным, но она все равно против воли любуется им, стараясь запомнить до малейшей детали, чтобы, возможно, однажды нарисовать что-то подобное.       Просторная кухня залита солнечным светом. Стив Харрингтон, в растянутой футболке и спортивных штанах, сидит за барной стойкой, поджав одну ногу под себя, и читает какую-то книжку, периодически делая пометки в исписанном уже чуть ли не между строк листке бумаги, а в остальное время покусывая карандаш и откидывая со лба волосы: одна назойливая прядь постоянно спадает прямо на глаза. Без практически неизменных поло и джинсов он выглядит непривычно — и ужасно по-домашнему, даже более домашним, чем в желтом свитере, вспомнив о котором, Эдди чувствует, как в груди разливается горячая волна. Солнечные лучи слегка золотят его чёлку и тонкие волоски на предплечьях. Эдди внезапно вспоминает, что на груди у Харрингтона волосы темнее и гораздо… представительнее, так, что в них даже могут запутаться пальцы.       Хорошо, что она редко краснеет. Хотя картина, открывающаяся перед ней, безусловно, хороша. Ну что же, наверное, Эдди пора начинать привыкать к ней? Радует ее это — или внушает настоящую панику?       Истину, как всегда, нужно искать где-то посередине.       Кажется, она начинает дышать слишком громко, потому что Стив отрывает взгляд от книги — когда-то давно — до 21 марта — она бы пошутила, что не знала, что хоть кто-то в баскетбольной сборной умеет читать, — и широко, но одновременно робко улыбается. Она думает, так умел улыбаться только Стив Харрингтон. Эдди встряхивает головой, пытаясь прогнать наваждение и одновременно привычно прячась за волосами.       — Привет, — Стив захлопывает книгу и слезает с высокого табурета. — Выспалась? Я не хотел тебя будить и решил не везти в трейлерный парк, надеюсь, это ничего?       Ей хочется съязвить про беззащитную девушку и самодовольного короля, который воспользовался случаем и затащил ее в свои хоромы, но она сдерживается.       Здесь нет — и, возможно, никогда не было — ни беззащитной девушки, ни короля.       Когда Эдди наконец-то находит в себе силы ответить, голос неожиданно подводит ее и срывается, хотя она несколько лет занималась актерским мастерством, где особое внимание уделяла сценической речи:       — Привет… Да, сейчас гораздо лучше. Спасибо?       Она помнит, что Харрингтон почти всегда отвечал на ее «спасибо» одинаково — а она почти всегда благодарила его за какие-то абсолютно не укладывающиеся в головах у обычных людей вещи, — но в этот раз Стив реагирует по-другому:       — Я рад. Ты спала больше двух часов, если считать то время, пока мы были у Нэнси. Надеюсь, тебе это пошло на пользу?       Эдди честно прислушивается к своим ощущениям. Ей… никак, если не считать загнанной глубоко внутрь тревоги, которая в любой момент, как она знала, может обернуться паникой, и странного чувства, будто что-то обхватывает ее шею наподобие хвоста демобата… Что касается физического самочувствия — у нее уже давно ничего не болит, даже рука, а легкий туман в голове, который она последнюю пару недель списывала сначала на недосып, а потом на проклятие, после сна никуда не делся — и, видимо, не денется ближайшие месяцы…              Медленно соображать отвратительно…       — Твоя машина осталась у дома Уилеров, — Стив, слегка хмурится, по-своему истолковывая ее замешательство. — Так что я тебя отвезу к ней, но, видимо, позже: мне кажется, мы не всё еще обсудили.       Эдди с тоской оглядывается на дверь, но все же кивает: они действительно обсудили не все, потому что она сама в разгар этого обсуждения умудрилась заснуть. Она без приглашения залезает на барный стул рядом с тем, на котором только что сидел Харрингтон, Стив возвращается на свое место. Они сидят буквально в футе друг от друга, и каждый не решается начать разговор.       — Если честно, Стиви, мне ужасно интересно, что за книгу ты не только читаешь, но и конспектируешь… — бросает Эдди, когда молчание затягивается совсем неприлично. Стив слегка дёргается и сводит брови к переносице: ему явно не хочется отвечать. — Я взгляну?       Стив только машет рукой, закладывая страницу исписанным листком, закрывает книгу и придвигает в ее сторону. Он слегка кривит губы в усмешке — или ей кажется?       — Уверена? Не говори потом, что я тебя не предупреждал…       Эдди только отмахивается, но читает название и застывает: в целом, кроме шуток, она вполне допускает, что Харрингтон в свободное время на собственной кухне может что-то читать и даже делать выписки, но чтобы обзавестись литературой по теме так быстро… Она невольно вспоминает и его разговор с Уилер в трейлере — с упоминанием неприличного количества детей, и шутки подростков про «мамочку Стива». По-хорошему, Эдди надо радоваться подобной предусмотрительности, но ей неожиданно становится страшно.       Почему Харрингтон, только увидев эту гребаную синюю пробирку, сразу собрался и стал действовать будто по заранее намеченному плану, а у самой Эдди начинала кружиться голова, стоило ей подумать о чем-то, что произошло с того момента, как Нэнси Уилер дала ей розовую картонную коробку, и всё казалось кошмарным сном? Может быть, она вообще всё еще в своем трейлере, думает, что проснулась рано утром после ночного кошмара, который не запомнила, а на самом деле видит сон во сне, и ее не тошнило у уличного столика после первой же затяжки?       Была не была.       Эдди прикусывает палец.       Ничего не происходит. Она по-прежнему сидит на просторной современной кухне Харрингтонов, и солнечные лучи путаются в шевелюре сидевшего рядом с ней Стива. Хотя если она продолжает спать, то и кусает себя во сне, а значит…       — Ущипни меня.       Стив странно на нее смотрит и тяжело вздыхает:       — Это не сон, Мансон. Давай я лучше сделаю тебе чаю или кофе?       Эдди согласно кивает:       — Окей, давай чаю, только ущипни меня тоже.       Стив ухмыляется и чувствительно вцепляется пальцами в ее левое предплечье. Кажется, ситуация его немного забавляет, и от этого почему-то чертовски обидно: сама Эдди не может найти в ней ничего смешного.       Эдди ойкает — и не просыпается.       — Это была последняя надежда, да? — сочувственно бросает Харрингтон, отходя к кухонным шкафам: — Пожелания насчет чая будут? У мамы тут целая библиотека, а я сам в нем почти не разбираюсь. Есть «Орандж пеко», «Английский завтрак», рой…боос? — это вообще что за хрень? Еще зеленый с жасмином и черный с кусочками манго.       Эдди криво улыбается и машинально крутит на пальце кольцо, признавая поражение — а еще признаваясь себе, что какая-то часть глубоко внутри нее по-настоящему боится, что все события нынешнего утра окажутся сном. Из перечисленных Стивом названий она опознаёт только зеленый и черный, но и те звучат с подвохом.       — Зеленый с… жасмином, да? Звучит интересно, это же вроде какие-то цветы? Никогда не пробовала… Хотя я вообще редко чай пью, если прямо честно говорить, он у меня с больницей почему-то ассоциируется, — Эдди начинает говорить, понимая, что практически не может остановиться. Слова будто сами вылетают изо рта, складываясь в пустяковые фразы. — Или надо было выбрать это рой… что-то там? Ты же не стал бы меня травить, Стиви? Или ты так быстро передумал?..              Стив достает из микроволновки чашку с нагретой водой и кидает туда чайный пакетик. Он не уверен, что алгоритм должен быть именно таким, но вода вроде бы слегка окрашивается, а значит, он на верном пути. Когда мама бывала дома, она иногда доставала с верхней полки маленький фарфоровый чайник и заваривала чай, как она говорила, «по всем правилам», обязательно черный, и пила его либо со сливками, либо с лимоном. По ее словам, это напоминало ей детство и традиционные чаепития с родителями. Семья Харрингтонов традицию почти не поддерживает, отец Стива — стопроцентный кофеман; однако сам Стив иногда за компанию может выпить с матерью чашку чая с лимоном, в основном, из эстетических соображений: от лимона темно-коричневая жидкость светлеет и становится мягко-золотистой, и это его всегда завораживает.       Кажется, совсем недавно он где-то видел подобный оттенок?       Из воспоминаний его выдергивает негромкое шуршание и недоверчивый шепот. Оказывается, что, пока он заваривал чай и вспоминал, Мансон, не дождавшись его реакции, закончила свой бессвязный монолог и все-таки начала листать книгу от Нэнси — и явно с каждой следующей прочитанной фразой или иллюстрацией её впечатления становятся все более яркими.       — В среднем доношенный ребенок весит около семи фунтов и имеет рост порядка двадцати дюймов, — Эдди прижимает локтем страницу книги и пытается развести ладони, вероятно, чтобы прикинуть, сколько это. — Харрингтон, это же пиздец как много, да? Но и очень мало, если учесть, что это будет целый новый человек. — Она удивленно смотрит на свои руки, будто видит их впервые. — Целый, вот как ты или я, десять пальцев на руках, десять на ногах, нос, глаза, ресницы… Родинки…       Эдди громко шмыгает носом и прикусывает губу. Стив ставит чашку на столешницу и неловко хлопает ее по плечу — она в ответ буквально вцепляется ему в руку. Точно, он успел слегка подзабыть, что Эдди Мансон, когда волнуется, становится просто невероятно тактильной — и разговорчивой. Такой она, например, была в Изнанке — а еще сумасшедшей, отважной и, надо признать, удивительно привлекательной: с блестящими даже в синем полумраке огромными глазами и яркой острой улыбкой. И, конечно, Стив не забыл ни мокрую белую футболку, ни красно-черный медиатор на молочно-белой коже…       — Твой жасминовый чай, как заказывали, — он неожиданно чувствует смущение, когда Мансон, не отпуская его руки, прижимается всем телом к его боку, и ощущает, что она слегка дрожит. — Ну же, дыши, всё хорошо, и попей горячего…       Эдди всхлипывает и, не отпуская Стива, неуклюже подтягивает к себе чашку свободной рукой. После пары глотков она слегка успокаивается и виновато улыбается:              — Извини… Кажется, до меня начало доходить только сейчас.       — Ну, вообще у меня была пара часов форы, пока ты спала. Знаешь, это чтиво, — Стив кивает в сторону книги, — неплохо так прочищает мозги и раскладывает все по полочкам. Как тебе чай?       Эдди делает еще глоток.       — Необычно… Но интересно. И, кажется… — она вдруг зеленеет, почти сравнявшись оттенком с жидкостью в чашке, и зажимает рот рукой, — где у вас здесь туалет?       — Прямо по коридору, дверь со стеклянной вставкой, — он не успевает договорить, как Эдди практически выбегает из кухни, все еще держа руку у лица. Стив бросается за ней, как раз чтобы успеть поймать ей волосы, пока Эдди расстаётся с недавно выпитым чаем.       — Ненавижу и не умею блевать, — выдыхает она, закончив и устало прикрывая глаза. Темные ресницы слиплись от выступивших слез, по бледной коже расползаются некрасивые красные пятна, а на щеках лопнула пара капилляров, но Стив почему-то думает, что она красива, — возможно, из-за того, что ее лицо больше не скрывается за волосами.       — А что, можно уметь или любить это делать? — Стив хмыкает, аккуратно расправляя волосы по плечам Эдди, когда понимает, что опасность быть утопленными в унитазе им больше не грозит. По-хорошему, их надо бы чем-нибудь завязать, но никаких штук для волос у него отродясь не водилось.       — Насчет любить, по правде говоря, сомневаюсь, но, наверное, в норме можно добиться того, чтобы ничего не попадало в нос? — Мансон мученически кривится, отфыркиваясь, и нажимает на кнопку смыва. — Черт, я рукав замочила…       — Бросай в стирку тогда, я тебе что-нибудь подберу. — Стив кивает в сторону корзины для грязного белья. — Пожелания будут?       — Без разницы, если честно, — Мансон с усилием улыбается. — Единственное — если можно, пусть это будет не форма «Тигров». Я думаю, что еще долго буду дергаться от сочетания зеленого и оранжевого…       О да, Стив ее прекрасно понимает. В нем до сих пор вызывает дрожь всё, что хотя бы отдаленно напоминает советскую военную форму — благо что настолько унылые цвета в Хоукинсе практически никто не носит.       — Пойдешь на кухню? — уточняет он, уже стоя на пороге ванной комнаты. Эдди мотает головой, отползая от унитаза к тумбе под раковиной и опираясь на нее спиной:       — Не уверена. Думаю, на всякий случай еще посижу здесь…       Чтобы не оставлять Эдди одну надолго, Стив не поднимается к себе в комнату, а вытаскивает первый попавшийся свитер потемнее из кучи чистого белья в прачечной: пока родители не дома, он предпочитает не тратить силы и время на перекладывание вещей в шкаф и тем более на глажку. Вообще и любовь Стива к футболкам-поло связана не столько с общей консервативностью стиля — а точнее, с нежеланием думать об одежде больше необходимого, — сколько с тем, что после сушильной машины их можно не гладить. Мама, конечно, так не считала — но мама уже несколько лет не была в курсе деталей того, что происходило в его жизни.              Стив возвращается в ванную, когда Эдди опять склоняется над унитазом. Она пока явно не готова переодеваться.       — Ненавижу блевать, — жалобно хныкает она, закончив и тяжело дыша. — Но я уже говорила, да?       Стив мочит чистое полотенце холодной водой и протягивает Мансон — она с благодарностью принимает его и прикладывает к лицу — потом тоже садится на пол, слегка касаясь носками тапок ног Эдди. Гостевая ванная комната первого этажа совсем небольшая и вмещает в себя только унитаз, сдвоенную раковину с массивной деревянной тумбой напротив и корзину для белья; в углу воткнута крошечная душевая кабина.       — С тобой часто такое? — участливо спрашивает Стив. — Как это называется — «утренняя тошнота»?       Эдди устало закатывает глаза:       — Ни хера ж себе «утренняя». Сейчас сколько, четвертый час? Не, я, конечно, никогда не была жаворонком, но это не утро даже по моим меркам. А ответ на первый вопрос — ровно в третий раз, если считать с… 27 марта, причем два из них были сегодня. И то я не уверена, что в первый раз меня стошнило не от нервов, у меня такое бывало раньше. Серьезно, Харрингтон, если бы я весь месяц блевала дальше, чем видела, я бы вряд ли подумала, что попала под проклятие…       — А почему ты вообще так подумала? — этот вопрос Стива по-настоящему волнует. — В чем ты себя обвиняла?       Эдди тяжело вздыхает и не отвечает, вместо этого начав обкусывать кожу не большом пальце правой руки.       — Мансон, пожалуйста… — Стив подаётся вперед и легко касается ее руки, мельком удивившись, какая она холодная. — Ты же понимаешь, что не виновата в смерти Крисси? За все ответственен только один мерзкий психопат, и я надеюсь, что он сейчас догнивает где-то в своей норе, безглазый и продырявленный, и, как только он сдохнет, его сожрут собственные слуги…       Эдди зло сверкает на него глазами и резко отворачивается. Оу. Стив внезапно понимает, что к ее чувству вины жертвы Векны не имеют никакого отношения.       — Ты винила себя… в том, что было между нами? Да?       — Можем мы… не продолжать эту тему? — голос Мансон звучит глухо, а кончики ушей, щеки и даже шея, сейчас видимые из-за того, что волосы она засунула за воротник толстовки, краснеют. — Боюсь, нам обоим она не понравится.       Стив глубоко вдыхает и тихо и горько смеётся.       Очередной — уже второй за день — судьбоносный для Стива Харрингтона разговор в туалете.       Жизнь научила его, что, как бы больно и страшно ни было, эти разговоры надо доводить до конца.       Мансон по-прежнему не смотрит на него и молчит, и тишина поглощает Стива, затягивает куда-то в свою вязкую глубину, так что он чувствует себя беспомощным и растерянным — как когда Нэнси Уилер одним словом что-то в нем надломила, от чего он, возможно, так до конца и не оправился. Сейчас уже он рискует так же сломать Эдди Мансон — и ему чертовски этого не хочется. Значит, надо не ошибиться в выборе слов.       Начать, не видя ее лица, неожиданно оказывается легче. Да, он не может понять, правильные ли слова он выбирает, — но, одновременно, ничто не помешает ему сказать всё, о чем он думает.       — Эдди, я говорил тебе утром, говорю и сейчас: в том, что тогда произошло между нами, не виноват никто — всё было по взаимному согласию двух взрослых свободных людей… — Стив делает акцент на втором прилагательном. — Меня никто не принуждал и не уговаривал — наоборот, если бы ты решила остановиться, я бы очень сильно расстроился… Мне… было очень хорошо, и, знаешь, честно, я рад, что это ты. Возможно, тебя не было там с самого начала — но что, если ты будешь там? Или если это ты всегда должна была там быть — а я просто этого не знал?       Мансон медленно поворачивается к нему. В глазах, сейчас кажущихся огромными, плещется непонимание пополам с чем-то, чему Стив не может дать четкого определения, — со смирением? Или все-таки облегчением? Потом она удивленно сводит брови, очевидно, обдумывая его слова, и переспрашивает:       — Я буду и должна быть — где? И чего ты не знал?       Стив старается улыбнуться как можно более непринужденно, но так и не находится, что ответить. Объяснять все кажется слишком сложным и долгим, особенно в сложившихся обстоятельствах. Впрочем, Мансон не дожидается его ответа. Она медленно поднимается на ноги и умывается, брызгая вокруг каплями холодной воды, потом стягивает с себя джинсовый жилет с подозрительными — и ужасно знакомыми — бурыми пятнами и испачканную толстовку. Стив успел забыть, что все еще комкает в руках свитер, принесенный специально для того, чтобы Эдди переоделась. Он даже не пытается сдерживаться, внимательно оглядывая ее, стоящую над ним в одной футболке, — для разнообразия серой и без принта — снизу вверх: острые ключицы, серебристый блеск цепочки на шее — той самой, с медиатором? — едва угадываемые под свободной тканью очертания груди и, как очередное свидетельство того, что Мансон пренебрегала верхней частью нижнего белья, и такое же очевидное издевательство — слегка выступающие соски. Интересно, ее фигура уже начинает меняться?       Эдди перехватывает его взгляд и вроде бы даже не смущается и не злится, лишь дёргает плечами:       — Здесь прохладно…       — Он довольно теплый, — Стив протягивает ей свитер, — но, если хочешь, могу подобрать что-нибудь поосновательнее.       — Не утруждайся, Харрингтон. Отличный выбор, мне нравится. — Эдди быстро влезает в свитер, взбивает волосы, по своему обыкновению прикрывая ими пол-лица, и почти привычно улыбается.       — Тебе лучше? — Стив тоже поднимается с пола и бросает в корзину для белья мокрое полотенце. Мансон морщится:       — Намного. Все-таки хорошо, что я сегодня ничего не ела.       — Что, вообще? Целый день? — недоверчиво переспрашивает Стив. — Я же буквально только что… ну, незадолго до того, как ты спустилась, прочитал, что голод усугубляет тошноту… Наверняка поэтому тебя так… прополоскало. Знаешь, тогда мы просто обязаны сейчас поесть, тем более что время как раз обеденное. Пошли!       На кухне Стив распахивает морозилку и демонстрирует, что она вся забита контейнерами с замороженными продуктами. Поймав удивленный взгляд Эдди, он усмехается:       — Мама, если готовит, делает это с размахом. Редко, но метко, так сказать. Как ты, наверное, уже поняла, они с отцом сейчас в отъезде.       — Уехали на выходные, как Уилеры? — вежливо уточняет девушка, внимательно разглядывая столешницу.       — Почти. В начале марта. Они последние годы большую часть времени живут в Инди, из-за работы отца, — рассказывает Стив, попутно вытаскивая один контейнер за другим и тут же засовывая их обратно, — все они чем-то его не устраивают. — А сейчас у него очередная ликвидация компании в Денвере? Детройте? Или вообще в Дакоте? К концу мая должны вернуться — обычно один проект занимает не больше трех месяцев.       — То есть ты почти всё время один? — в голосе Эдди явственно слышится сочувствие. — Наверное, это не всегда так весело, как кажется.       — Я привык, — Стив кривовато улыбается. — Тем более что мама приезжала в начале апреля. И поэтому с приемлемым сроком годности тут осталась только лазанья. Еще есть замороженная пицца с… анчоусами? И просто основа для пиццы. Остальное, увы, лучше выкинуть: я не так часто, как хотелось бы маме, ем дома. О, нет, еще есть креветки. До октября восемьдесят шестого — годится? — Он оборачивается к Эдди.       — Лучше не надо, а то меня опять стошнит, — кривится она в ответ. — А пицца только с анчоусами? Это всегда казалось мне извращением…       — А как же ананасы? — хмыкает Стив, доставая из морозилки что-то, что можно счесть основой для пиццы. — Кажется, к ним относятся еще более настороженно? Хотя волосатый приятель Байерсов делает отличную пиццу с ананасами, они мне передавали одну как-то…       — Харрингтон, сладкое мясо — это буквально классический вкус, есть практически во всех кухнях мира, — фыркает Эдди, подходя поближе и заглядывая ему через плечо. — В отличие от пиццы с рыбой.       — Понимаю, — Стив легко взмахивает челкой, захлопывая морозилку и открывая основное отделение. — Но сегодня, увы, без ананасов. Есть томатная паста, тертый сыр, ветчина, маслины и грибы. О, и еще это, — в ящике для овощей обнаружилось несколько томатов черри. — Вроде бы всё сочетается…       Мансон недоверчиво смотрит на него, потом переводит взгляд на выставленные на столешницу продукты:       — Ты реально предлагаешь делать пиццу, а не разогреть готовую?       — Конечно, это же просто, — Стив пожимает плечами. — Я с двенадцати лет остаюсь один, и домашняя пицца стала для нас с родителями компромиссом: ее я ел всегда, а позже начал готовить сам по собственному вкусу. Ну что, все кладем или есть какие-то пожелания?       Мансон забавно морщит нос, смотря на него с легкой насмешкой, и закатывает длинные рукава:       — Фартук, если можно. Не хочу, знаешь ли, оставаться в стороне: вдруг ты втайне добавишь анчоусы, — но без фартука рискую заляпать твой свитер, а просить еще один будет неприлично…       ***       С одного бока пицца подгорела — Стив отвлекся на что-то и засунул ее в духовку слишком глубоко — а сама Эдди не столько резала маслины, сколько ела их, потому что они неожиданно показались ей невероятно вкусными, но в целом совместно приготовленное блюдо удалось, и она доедает уже второй кусок и поглядывает на третий, когда Харрингтон, видимо, решает, что настало время переходить к обсуждению их будущего. Хотя бы самого ближайшего.       — У тебя есть какие-то дела в понедельник? После школы, естественно, — сразу же уточняет Стив, и Эдди смотрит на него с иронией. — Если нет, то можно съездить в мэрию.       — Точно, Уилер же сказала, что могут быть проблемы с оформлением лицензии, — в делах, связанных с документами, Нэнси Уилер хочется доверять беспрекословно. Ну и хотя бы один ее план, в конце концов, должен оказаться полностью рабочим. — Дел никаких нет, я заканчиваю в два…       — И точно ничего не прогуливаешь? — недоверчиво смотрит на нее Стив. Эдди фыркает: такое беспокойство от Харрингтона она раньше видела только в адрес гремлинов. Они, особенно Хендерсон, вечно жаловались, что Стив контролирует их прогулы и периодически читает занудные лекции о важности учебы. С другой стороны, кому, как не Стиву Харрингтону, провалившемуся во все колледжи, куда он подавал заявления, поднимать эту тему? Точно же не ей — двукратной супервыпускнице… или как ее можно назвать?       — Я должна посещать примерно половину предметов, остальные мне благородно перезачли, так что не переживай. — Эдди говорит чистую правду: еще два года назад, когда она по справедливости должна была распрощаться с Хоукинс-хай, она получила зачеты по большинству дисциплин по выбору и сейчас ходит либо на те, оценку по которым хотела повысить, либо на обязательные предметы, либо на химию, которая не давалась ей второй год. — Ты не работаешь?       — Только с утра, — Стив задумывается и быстро облизывает губы. Эдди против воли задерживает на них взгляд. — У меня завтра полная смена, а в понедельник вторая половина дня свободна, там выходит Робин. Кстати, ты не будешь против, если я ей всё расскажу завтра?       Эдди удивленно смотрит на Стива — кажется, ему действительно важно ее разрешение.       — А я могу возразить? И пойти против ваших отношений… как там Бакли говорит? «Платонических с большой буквы П»? Ее так достало, что вас все сводят?       — Не все, — Стив ухмыляется, беря с тарелки четвертый кусок пиццы. — В основном, этим занимался Хендерсон. Но уже закончил — и, кстати, весь год рассказывал мне, какая ты замечательная, а в сентябре порывался нас познакомить.       Эдди щурится, задумываясь, как можно получше разыграть эту карту. То, что мелкий был в целом не против их… отношений, внушает оптимизм, но вряд ли эти самые отношения в фантазиях Дастина получались настолько серьезными, как те, о чем они должны будут ему рассказать.       И вообще-то, по ее скромному мнению, сводничество совсем не красит пятнадцатилетнего пацана. Не то чтобы оно украсило и девчонку, конечно…       — Когда я думаю о его возможной реакции, у меня будто начинают болеть зубы, — кривится Эдди. — Так что давай сначала разберемся с Бакли. Что, если я попрошу не рассказывать ей, ты…       — Не скажу, естественно, — Стив слегка хмурится. — Это твой выбор. В конце концов, тебя это касается больше, чем ее…       Это неожиданно приятно. Харрингтона и Бакли связывает по-настоящему крепкая дружба, даже если Робин относится к Стиву подчеркнуто иронично, и то, что Стив готов держать от нее в тайне настолько глобальные перемены в собственной личной жизни, Эдди не может не оценить. Однако одновременно со странной теплотой и благодарностью она ощущает и неловкость — как будто неожиданно обогнала Бакли в какой-то внутренней иерархии Харрингтона, потеснила ее с какого-то высокого места, возможно, с первого, почти ничего для этого не сделав.       Интересно, в какой это вселенной то, что они сделали, можно назвать ничем?       — Рассказывай, если хочешь, — Эдди действительно не против. — Надеюсь, во вторник она не вцепится мне в глаза за то, что я тебя совратила?       Но не свернет ли Уилер вообще их занятия после… после всего — и станет ли ждать ее на них? Лишаться компании Эдди совершенно не хочется, и не только из-за помощи по учебе, и дело даже не в разделенном знании о сверхъестественном Хоукинсе, ебанутом еще больше, чем реальный. Эдди не может сформулировать, в чем дело, но с Бакли и Уилер ей почему-то удивительно легко, легче даже, чем с Крисси в их лучшие времена. С ними она — второгодница из трейлерного парка — чувствует себя на равных, может слегка приосаниться, потому что читает и запоминает всё в разы быстрее обеих, возможно, даже вместе взятых, — и так же быстро ненадолго почувствовать свою ничтожность, смотря на исправления от Уилер в очередной химической формуле или страдая от недостатка академического музыкального образования, когда обсуждает музыку с Бакли. С «Геенной» и «Ржавым гробом» все было совсем по-другому…       Черт, в связи с … последними событиями репетиции, а тем более выступления придется свернуть. Джози наверняка будет еще более недовольна, чем после травмы Эдди.       Перспектива остаться без выступлений печалит больше, чем расставание с «Геенной»: теоретически вернуться к играм она может в любой момент, а вот соло-гитаристка на сносях будет смотреться в «Убежище», мягко говоря, неуместно. Интересно, мешает ли живот играть на гитаре?       О таком в книге ужасов Харрингтона наверняка не пишут.       Эдди грустнеет и тянется за намеченным раньше куском пиццы. Продолжать разговор ей не хочется.              Они доедают пиццу, выпивают по чашке чаю — с непонятным названием «Орандж Пеко», который оказывается обычным черным, — и затем Стив отвозит Мансон к оставленной у дома Уилеров машине. По дороге Эдди сама не начинает разговор, но исправно отвечает на его пустяковые вопросы, и, вдохновлённый, он пробует задать вопрос непустяковый.       — Мансон, а почему… — Стив прочищает горло, наблюдая за реакцией девушки уголком глаза. — Почему ты вообще обратилась к Нэнси, когда подумала, что ты под проклятием?       Девушка только пожимает плечами:       — А к кому еще? Хотя вообще-то у меня было два варианта — Уилер и…       — Я? — осеняет Стива.       — Конечно. — Мансон смотрит в его сторону и снова дёргает плечами. Ее рука лежит почти между сиденьями, и Стив при желании может её коснуться. — Вы же оба варитесь в этом с самого начала. Мелкие тоже, но я не настолько конченная, чтобы грузить их своими проблемами. Байерса-старшего я практически не знаю, ну а Бакли, при всем уважении, по факту почти не в теме: огромный бункер злых русских, при всей своей невероятности, — совсем не то же, что ебучее параллельное измерение…       — Почему в итоге Нэнси, а не я? — Стив чувствует, что ему просто жизненно необходимо знать ответ на этот вопрос, хотя он не представляет, что сделал бы, если бы субботним утром Эдди Мансон появилась на его пороге. Скорее всего, дело бы все равно закончилось привлечением Нэнси…       — Понятия не имею… — Эдди растягивает губы в улыбке, снова пряча глаза за челкой. — Может быть, я решила, что лучше ее знаю. Или это пресловутая женская солидарность? Или эта, как ее — женская интуиция? А вообще у нее вроде бы самый большой опыт, связанный со всей этой херней? Или…       Стив понимает, что серьезно она не ответит. Была какая-то еще причина, почему Мансон не обратилась к нему, он это чувствует, но выяснить ее в настоящий момент представляется нереальным.       — Ну, всё получилось так, как получилось, — он слегка улыбается, выходя вслед за Эдди из машины. — В любом случае, Нэнси — отличный выбор.       Мансон морщит нос и фыркает, но не возражает. Она открывает дверь своей машины — Dodge Dart, вроде бы четвертого поколения, но явно первых лет выпуска, примерно ровесница мелких гремлинов, — и теперь выжидательно смотрит на Стива. Наверное, настало время прощаться до понедельника?       Стив машинально заглядывает внутрь машины и цепляется взглядом за пачку сигарет на приборной панели.        — Ты… продолжаешь курить? Конечно, это не мое дело, но я вот прочитал, что… — Стив запинается и начинает считать секунды до отповеди от Мансон, с трудом борясь с желанием превентивно втянуть голову в плечи. Однако та неожиданно вполне искренне смеётся:       — О, совсем нет. Думаю, стоит их выбросить: два раза из трех меня выворачивало после первой же затяжки. Кажется, сигареты очень не нравятся… нашему фамильному проклятию…              ***       На следующее утро Стив целый день должен работать с Робин: подруга обычно берёт в выходные полные смены, чтобы на неделе иметь несколько свободных вечеров, и вчера это оказалось ему очень на руку. А что, если бы его не было дома? Стала бы Нэнси вызывать его с работы?       Стив уверен, что по звонку от Нэнси — тем более с информацией о месяц ускользавшей от него Эдди Мансон — он бы бросил работу, хотя Кит его бы за это по голове не погладил. Он и так еле смирился с тем, что на пасхальных каникулах Стив и Робин прогуляли три смены. Правда, полиция Хоукинса при содействии шерифа Хоппера любезно предоставила им обоим бумагу, что они в указанные даты, будучи приманкой для банды последователей Виктора Крилла, помогали расследованию. То, что было написано на лице Кита, когда он увидел этот документ, требовало гораздо более сильного слова, чем недоверие, но возмущаться он не стал, просто пересчитал их мартовские зарплаты. Стиву, честно говоря, было наплевать.       С другой стороны, фыркает Стив с горькой самоиронией, все прекрасно знают, что, если он не борется со злом и не тусуется с толпой малолеток — что часто происходит одновременно — то либо работает, либо проводит выходные у себя в огромном пустом доме.       Утром в воскресенье народу в прокате обычно почти не бывает, только несколько особенно ответственных клиентов возвращают просмотренные за пятницу и субботу кассеты. Народ — и то не в таких масштабах, как накануне уик-энда, — должен подтянуться позже, ближе к полудню, и Стив решает не откладывать беседу с Робин в долгий ящик.       Подобрать слова трудно — Стив никогда не чувствует себя особенно уверенно, ведя серьезные разговоры, — но он знает, что подруга, обычно не упускающая случая ввернуть шпильку, в по-настоящему важных вещах всегда поймет и поддержит его. Поэтому, наверное, лучше всего не ходить долго вокруг да около.       Дождавшись, пока колокольчик у двери звякнет, выпуская очередного посетителя, а Робин вернётся к нему за стойку, Стив откашливается и пытается поймать ее взгляд. Та удивленно поднимает брови:       — Ты странно смотришь. И вообще с самого утра какой-то странный. Что, у меня что-то на лице?       — Ты, как всегда, прекрасна, — Стив слегка улыбается, оттягивая момент, потом глубоко вдыхает — и снова делает небольшую паузу. — Робин, я должен тебе что-то сказать. Если хочешь, можешь сесть.       Робин, чуть прищурившись, подозрительно смотрит на него, чем-то неуловимо напоминая персонажа из старого фильма, в фиолетовом цилиндре, ужасно пугавшего его в детстве. Наверное, она думает, что Стив Харрингтон в принципе не способен ее удивить.       Вот сейчас и проверим.       — В общем, я не знаю, какую здесь можно сделать подводку, поэтому начну с главного. Кажется, я женюсь. — Ему удаётся сказать всё, даже ни разу не запнувшись, — впору гордиться собой. Робин иронически ухмыляется:       — Стиви, я понимаю, что день дурака может быть твоим профессиональным праздником, но он был месяц назад…       — О да, ты тоже говоришь, что я дурак, — вырывается у Стива, и Робин впервые за утро смотрит на него с неподдельным интересом. — Я и сам понимаю, что это не бог весть какое взвешенное решение, и потом мы можем ещё неоднократно пожалеть, и мы ни черта друг друга не знаем, но пока именно это представляется наиболее правильным. Потому что к Рождеству будет ребёнок, и у нас не так чтобы очень много времени на раздумья, и конфетно-букетный период, и на романтику, и на то, блядь, чтобы всем нормально объяснять, что произошло…       — Харрингтон, когда ты успел склеить кого-то и не только переспать с ней, но и заделать ребёнка? — недоверчиво хмыкает Робин. — Последние полтора месяца ты торчишь у меня перед глазами практически круглые сутки, а если с тобой тусуюсь не я, то есть Нэнс, Хендерсон или Мансон…       На последнем имени Стив против воли отводит глаза и чувствует, что удушающе, мучительно краснеет — так, как, вероятно, не краснел никогда за почти 19 лет своей жизни.       — О-о-о-о… — Робин пораженно округляет глаза и прикрывает рот, тоже ставший похожим на розовую букву «о», ладонью. — …Знаешь, а я подозревала, что она скорее по девочкам.       Стив молится всем богам, чтобы в прокат никто не зашел: он и не думал, что разговор будет настолько неловким, — а ведь он еще только начался. Кажется, ему не хватает воздуха.       — Я не знаю, по кому она там была, — выдавливает Стив, откашлявшись и слегка отдышавшись, — но получилось так, как получилось…       — Господи, ребята, когда вы успели-то? Молю, скажите, что хотя бы после Векны, — в голосе Робин действительно слышатся умоляющие нотки.       Наверное, со стороны их история действительно смотрится не очень: впереди вероятный конец света, Макс готовится фактически пожертвовать собой, почти все из них по разным причинам попадают в поле зрения полиции, часть компании неизвестно где — и тут двое самых старших участников группы внезапно решают потрахаться…       Кажется, покраснеть сильнее уже невозможно, но Стиву это каким-то образом удаётся. Однако — как там всегда говорили детишки — друзья не лгут?       — Практически во время, — улыбка получается вымученной, виноватой и кривой. — Между двумя походами в Изнанку.       — И не предохранялись? — Робин слегка поднимает бровь. За этот месяц она переняла от Нэнси в мимике и жестах на удивление много: — Ладно Эдди, по ней видно, что она не шибко опытная, но ты-то взрослый мальчик!       От смущения Стив постепенно переходит к раздражению. Конечно, он понимает, что Робин, перед тем как перейти к поздравлениям — если она вообще к ним перейдет — должна вытрясти из него всю душу, но к потоку неудобных вопросов оказывается не готов.       И это была Робин — его милая лучшая подруга, и вполовину не такая зубастая, как Мейфилд, или самоуверенная, как Хендерсон.       — Робин, блядь. — Раздражение удаётся погасить не до конца. Стив резким жестом откидывает со лба челку. — Не дай бог тебе этого узнать, конечно, но презервативы иногда рвутся…       — Тогда вы потрясающие везунчики, ребята. Моё восхищение. — Сарказм из голоса Робин можно есть полной ложкой. — И что, собираешься взять в два раза больше смен в этом гребаном прокате? Прокормить семью непросто, знаешь ли.       — А, это… — Стив снова отбрасывает волосы назад. — Вообще я, конечно, планирую договориться с родителями, потому что, думаю, отец решит, что я в кои-то веки поступаю как настоящий мужчина, но, в целом, со вступлением в брак я… эмитируюсь? Начну эманации?       — Эмансипируешься, ты хочешь сказать? — Робин, как всегда, когда он не справляется со сложными словами, смотрит на него с легким презрением. — Не понимаю только, причем тут это…       — При том, что вступит в действие завещание деда. Там что-то типа трастового фонда, доступ к которому я получаю в случае окончания колледжа, достижения двадцати пяти лет или вступления в брак. Дедуля, вероятно, не думал, что я женюсь в девятнадцать, — хорошо, наверное, что он до этого не дожил…       Перед следующим вопросом Робин делает паузу — видимо, переваривает информацию.       — Ты давно узнал?       — Вчера. Собственно, как и сама Мансон. Она весь месяц от меня бегала. Нэнси сказала, что Эдди сочла свои симптомы признаками проклятия Векны. Забавно, правда? — Стиву и вправду хочется улыбаться. — Может, поэтому она меня избегала всё это время?       — Погоди, Нэнси знает? Кто ещё? — Робин раздраженно стучит короткими ногтями по стойке: все, что было длиннее пары миллиметров, она в последнее время безжалостно обгрызает. Стив подозревает, что это связано с тем, что она получила уже несколько тонких конвертов — и всего один толстый, но из места, которое рассматривала исключительно как запасной вариант.       — Ты вторая. А как еще? — в этот раз Стив улыбается более искренне. — Мы с Эдди сошлись на мнении, что иначе ты меня убьешь.       — Ты женишься на мудрой женщине, недаром она признанная глава нашего ковена, — хмыкает Робин в ответ. — Она все сразу правильно поняла. Но как же Хендерсон? Ему неприятно будет узнать, что его бебиситтер трахнул его старшую любимую сестрёнку и заделал ему племяшку…       Стив стонет. Он и так старается как можно меньше думать о грядущем разговоре с детьми, особенно с Дастином, а в подобной формулировке всё кажется особенно мерзким.       — Робин, ты отвратительна, ты знаешь?       Робин разводит руками и обезоруживающе улыбается, наконец-то сбросив с себя маску насмешливого недоверия:       — Если я не буду над тобой издеваться, мне останется только сесть на пол и глупо захихикать, потому что, Стив Харрингтон, ты умеешь удивить. У тебя — и свадьба с дробовиком, ну надо же! И с кем — с Эдди Мансон, с этой фантастической женщиной! Никогда бы не подумала, что тебе так повезет…       — Причем с дробовиком в этой ситуации, видимо, я сам. Когда-нибудь я расскажу, что мне пришлось сделать, чтобы Эдди согласилась… — а еще ему надо обязательно узнать, почему Робин считает Эдди фантастической. Хотя, по правде сказать, одобрение Робин и ее искренняя радость за них обоих ощущаются Стивом как бальзам на душу: еще один человек считает, что они поступают правильно.       — Или она сама расскажет мне раньше, — Робин хитро смотрит на него, и Стив закатывает глаза, представив, что будет, если… когда эти двое споются за его спиной. — Веришь или нет, но я почему-то за вас ужасно рада, хотя такие новости, конечно, очень выбивают из колеи… Ну что, поздравительные обнимашки?       — Я всегда за — если ты сама не против, конечно.       Робин разводит руки и неловко обхватывает Стива за плечи.       — Ты будешь отличным отцом, дорогой… — Ему кажется или подруга быстро смаргивает слезы? — И когда ты успел стать таким взрослым, дингус?