Легенда девятая. Безопасное пространство. Часть вторая

***       — Мам, а ты случайно не в курсе, где в Инди есть комиссионки, куда сдают… — Нэнси делает паузу, борясь с желанием воровато оглянуться, но на просторной и уютной кухне Уилеров они с Карен только вдвоём, — свадебные платья?       Плечи матери слегка вздрагивают, но она отвечает почти сразу, продолжая мерно размешивать сахар в своём утреннем кофе:       — Несколько лет назад точно была на Броуд риппл авеню — Дженет отдавала туда своё после развода. Могу я спросить, зачем тебе это, или у тебя снова тайны?       В словах Карен чувствуется лёгкая обида. Что ж, Нэнси думает, что уже вполне вправе поделиться чужим секретом, тем более с настолько незаинтересованной стороной:       — Никаких секретов, мамуль. Подруга на днях выходит замуж и неожиданно решила, что ей всё-таки нужно нормальное белое платье.       «Конвенционально красивое, — назвала его Эдди, когда позвонила Уилерам вечером в понедельник. — Оказывается, у моего дяди были виды на моё замужество… Самое странное здесь, конечно, то, что он вообще рассматривал для меня его возможность…»       Тогда они договорились посвятить четверг поездке в Индианаполис и поиску чего-то подходящего. Правда, Робин на следующий день огорошила тем, что в её любимых секонд-хендах и комиссионках свадебных платьев не бывает, хотя изредка — обычно после поры выпускных балов — можно было урвать что-то вечернее. Однако они всё-таки решили попытать счастья и наугад объехать несколько известных Робин мест. Хорошо, что в последний момент — до назначенного времени встречи оставалось чуть меньше двух часов — Нэнси решила подключить маму и не прогадала.       Иногда Нэнси думает, что они с Майком недооценивают Карен и что она видит, замечает и понимает больше, чем они всегда считали, но привычка справляться самостоятельно, быть взрослыми самими для себя, за прошедшие три года въелась в них намертво. Нэнси невесело улыбается, делая глоток утреннего кофе. Всё-таки хорошо, что у них пока получается хранить всё в тайне от большинства родителей — Джойс и Хоппера она почему-то таковыми не считает — хотя с каждым разом они всё ближе к провалу. Ведь если бы Номеру один всё-таки удалось открыть порталы, скрыть это оказалось бы невозможно…       — Подруге? Не тебе? — в мамином голосе теперь отчётливо слышится облегчение. — Той же самой, что и тест, верно?       Нэнси машинально кивает, едва сдерживаясь, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. В суете последнего школьного месяца она так и не заказала в аптеке тест взамен того, с которым играла с Эдди в «правду или действие». Мама, наверное, неизвестно что успела надумать… но никак не выдала своего беспокойства, оставляя Нэнси пространство для манёвра.       Какая она всё-таки у них замечательная…       — Да, мам, — всё-таки она встаёт со своего места и обнимает Карен со спины. — Это Эдди Мансон, я подтягивала её по химии. Которая брюнетка.       — Мансон, Мансон… — Карен разворачивается и обнимает её в ответ, от мамы, как всегда, пахнет ванилью, а подвитые волосы жёсткие от лака. — Если с Черри-лейн, то я, вероятно, знаю кого-то из них…       — Из Форест-Хиллс, так что вряд ли… — аккуратно поправляет Нэнси, подсознательно опасаясь неодобрения, явного или скрытого. Конечно, мама никогда не была снобкой, но она домохозяйка с Мейпл-стрит, вряд ли она слишком высокого мнения о жителях трейлерного парка…       Но Карен Уилер удивляет дочь в очередной раз за утро:       — На днях — это когда? Если у неё ещё нет других планов, я могла бы помочь ей с причёской и макияжем… — воодушевлённо говорит она. — Ты, возможно, не помнишь, но до рождения Майка я ходила на специальные курсы и, надеюсь, ещё не утратила навыки…       Нэнси и вправду не помнит ничего подобного. Впрочем, это неудивительно: когда родился младший брат, ей было всего три… а дальше мама вроде бы не стремилась учиться ничему новому — и Нэнси, став постарше, не то чтобы осуждала её за это, но совсем немного презирала. Однако жизнь в который раз показывает Нэнси Уилер, что ни оценки, ни количество прослушанных курсов, ни прочитанные умные книги не определяют доброту и ценность человека.       — В ближайший понедельник, второго, — Нэнси, как всегда, представляет перед глазами ровные строчки еженедельника. — Спасибо, я скажу Эдди. Правда, не уверена, что она согласится…       — Ну, на этом можно неплохо сэкономить, — мама включает воду и начинает очищать тарелки от остатков еды, её голос доносится до Нэнси нечётко. — Мне, в отличие от парикмахерской, платить не надо.       Нэнси с трудом сдерживается, чтобы не фыркнуть. Как будто Эдди Мансон собиралась тратиться на салонную причёску или макияж — даже если речь шла о её собственной свадьбе.       — А жениха я, наверное, тоже не знаю? — продолжает между тем Карен, закончив с посудой и тщательно протирая столешницу от попавших на неё капель. Разумом Нэнси понимает, что лучше бы промолчать, но не сдержаться выше её сил: иногда ей ужасно хочется посплетничать с кем-то, кто осведомлён хуже неё… Робин на эту роль порой не годится, узнавая всё одновременно с самой Нэнси или даже раньше. К тому же рассказать секрет маме кажется безопасным: скажите на милость, с кем она может им поделиться? С кем-то из приятельниц по детской площадке? С дамами из бассейна или группы аэробики? Нэнси знает: Карен Уилер не любит сплетен ради сплетен, она не будет ни с кем обсуждать, что бывший парень самой Нэнси буквально на днях собирается жениться на ком-то из трейлерного парка…       — Как раз наоборот, знаешь хорошо, — отвечает она и добавляет после паузы, когда решает, что мамино любопытство достаточно подогрето, — это Стив.       — Стив… Харрингтон? — Карен уточняет недоверчиво, её рука над глянцевой поверхностью слегка замедляется. — И… всё, что ты мне сказала, тоже его касается?       «Всё» — это и невеста из Форест Хиллс, и стащенный из семейной аптечки тест, и покупка свадебного платья. Карен Уилер, вероятно, никогда не могла похвастаться академическими успехами — хотя Нэнси, к своему стыду, не представляет, как она училась в школе, — но сложить два и два она в состоянии.       — Он самый, — Нэнси кивает, возвращается на своё место и берёт одно из вчерашних печений — в основном чтобы сгладить возможную неловкость от следующего вопроса — но его неожиданно не случается.       — Удивительно, как иногда поворачивается жизнь, — только и говорит мама, снимая фартук. — Надеюсь, они знают, что делают.       Нэнси тоже надеется — тем более что неизвестно, что бы они делали без её содействия.       — Линда, я думаю, не поскупится на внука или внучку, но я всё равно посмотрю, что у меня осталось после Холли, — бормочет мама, инспектируя холодильник: вероятно, она собирается съездить за покупками. Нэнси задумывается, при чём тут вообще миссис Харрингтон, но вспоминает, что она, кажется, родом не из этих мест… — и, кажется, из не самой простой семьи. Всё-таки хорошо, что это теперь абсолютно не её, Нэнси Уилер, дело…       Закончив завтрак и чмокнув маму в щёку, Нэнси заезжает на заправку, где заливает полный бак. Она сама предложила отвезти всех, потому что, честно говоря, от одного взгляда на машину Эдди — и, конечно, от её манеры водить — Нэнси слегка потряхивает. Так, теперь в Лох Нора — во время телефонного звонка Эдди сказала, что она «почти наверняка» будет у Стива… Нэнси даже не удивляется — с той скоростью, с которой у них всё движется, этого следовало ожидать. Если подумать, они ещё долго тянули перед тем, как съехаться, — чтобы переспать друг с другом, им хватило неполной недели…       Нет, она не ханжа, она не осуждает взрослых людей, если у них всё взаимно и по согласию, просто…       В такие моменты она особенно остро тоскует по Барб, сдержанной, рассудительной и старающейся понять и простить всех — и призывающей к тому же саму Нэнси. Но вот уже два с половиной года тормозить её некому, разве что Робин с недавних пор иногда удаётся подсветить, что Нэнси немного слишком категорична…       Нэнси паркуется на подъездной дорожке и стучит в дверь. Дом кажется пустым и безжизненным, но резиденция Харрингтонов всегда производит на неё гнетущее впечатление. Интересно, каково Эдди переехать из трейлера, который полностью поместится в одну гостиную Харрингтонов? Нэнси морщится, прогоняя неуместные мысли, и стучит снова, затем бросает раздражённый взгляд на часы. Уже начало одиннадцатого, и она точно ничего не перепутала: они с Эдди и Робин договорились на десять утра четверга.       Неожиданно её пробирает дрожь. Стоя у массивной двери, Нэнси не может не вспоминать, как два с половиной года назад точно так же стучалась в неё, только была не одна. Правда, тогда Стив открыл почти сразу, будто караулил под дверью…       Кажется, где-то должен быть дверной звонок…       Пронзительная трель позволяет справиться с наваждением, хотя Нэнси снова вздрагивает — звук на редкость противный. Неудивительно, что в доме Стива предпочитают им не пользоваться.       Из-за двери слышатся голоса, кажется, раздражённые, но слов не разобрать. Неужели она их разбудила? И почему Стив тогда не на работе? Робин вроде бы говорила, что сегодня его смена…       Дверь распахивается неожиданно резко, и Нэнси делает шаг назад.       — Привет, Нэнс. — Стив, выросший на пороге, может сойти за кого угодно, только не за гостеприимного хозяина. — Проходи, Эдди сейчас спустится.       — Я не вовремя? — уточняет она, делая шаг в дом. — Мне казалось, Эдди сама предложила четверг…       Стив не отвечает, ладонью пытаясь пригладить волосы, и Нэнси неожиданно замечает шов футболки на его плече. Он что, надел ее… наизнанку? Губы против воли растягиваются в улыбке. Кажется, она и вправду чему-то помешала…       — Да, Уилер, ты, как всегда, права, — Мансон появляется на лестнице, ещё более лохматая, чем обычно, но не привычно-бледная, наоборот, в красных пятнах. На ней футболка неизвестной группы и уже знакомый джинсовый жилет — кажется, тот же самый, что она когда-то давала Стиву в Изнанке. Интересно, много ли невест приезжают за свадебным платьем в подобном наряде?       — Нэнси, если тебя не затруднит, — она улыбается почти не иронично, и Эдди в ответ почему-то бросает быстрый взгляд на Стива.       — Мы не сговаривались, — почему-то поднимает он руки. — Помнишь про подарок?       — Да, Стиви, помню, — Эдди закатывает глаза и закидывает на плечо тощий рюкзак. — Надеюсь, Бакли тоже впишется во всё это…       — Кому подарок? — всё-таки поддаётся любопытству Нэнси, когда они почти доезжают до дома Робин.       — Дастину, — отвечает Эдди, и Нэнси вспоминает, что у того и вправду день рождения в конце мая. — Только у меня ни идеи, что можно ему подарить…       Нэнси начинает думать, что они дарили Майку на его последний день рождения, но отвлекается: Робин уже машет им от подъездной дорожки, что неудивительно, потому что стрелка часов подбирается к половине одиннадцатого. Нэнси тормозит на обочине.       — Я сзади, да? — разочарованно тянет Бакли, забираясь на сиденье, но не задавая вопросов, почему они опоздали, и Эдди косится на неё даже слегка виновато:       — Извини, я просто не могу там сидеть, особенно когда надо ехать дольше пятнадцати минут…       — Укачивает? — сочувственно спрашивает Нэнси, но Эдди неожиданно отворачивается и начинает что-то искать в рюкзаке.       — Нет, просто… мне нравится следить за дорогой.       Нэнси понимающе хмыкает. Кажется, здесь не только она любит хотя бы иллюзию контроля.       Трасса до Индианаполиса довольно скучная: сосновые перелески сменяются зеленеющими полями, изредка видны фермы или небольшие городки. Нэнси не планирует останавливаться: два часа за рулём — не то, что может её напрячь, но уже минут через сорок Мансон начинает возиться на своём месте и с тоской выглядывать в окно.       — Эдди, ты как? — Робин тоже замечает в ней перемену. — Тошнит?       — Наоборот, — Эдди хрипло смеётся. — Если мы не хотим травмировать автомобилистов моим голым задом, нужно остановиться на следующей заправке.       — Мы только что проехали одну. — Нэнси пожимает плечами и начинает вспоминать, что там впереди. Доставать карту не хочется, но она и так может сказать, что заправок здесь не особо много. — Может, всё-таки потерпишь?       — Очень смешно, — Эдди ёрзает на сиденье и сползает чуть ниже. — Ладно, без проблем, я сейчас ещё наколдую.       — Ничего, что мы без гримуара? — отзывается Робин сзади. Судя по звуку, она подпиливает ногти.       — Он всё равно бесполезен в деле создания общественных туалетов, — Эдди начинает делать шутливые пассы руками — Нэнси видит её краем глаза, она вообще не очень внимательно следит за дорогой, пустой, прямой и просматривающейся на несколько миль. — Алле-ап!       — Мы же не в цирке, Эдди, — со смешком тянет Робин, Нэнси тоже улыбается. — Если тебе не сложно, открой окно, пожалуйста.       — Чтобы сконцентрировать поток магии? — с убийственной серьёзностью уточняет Мансон, и Нэнси неожиданно вспоминает, с каким восторгом Майк рассказывал о партиях ДнД, которые она проводила, полностью вживаясь в роли. Сейчас Нэнси может в это поверить.       — Чтобы проветрить, — недовольно буркает Робин, и Нэнси в зеркале заднего вида видит, как та недовольно обмахивается рукой. — Здесь воняет пивом.       — Чёрт, это Стив… — Эдди дёргается, но смотрит прямо перед собой, и Нэнси всё-таки решает уточнить: — Он оставил недопитую бутылку в день, когда мы нашли тебя у скалы-черепа. Там было буквально два глотка, и, конечно, они разлились по всему багажнику. Я думала, что всё отмыла, но началась жара, так что…       — Хорошо, что у меня заложен нос, — Эдди открывает окно со своей стороны и высовывает руку, будто ловя ветер. — Хотя, с другой стороны, это потянуло бы на пассивное распитие… О, принимай работу, всетемнейший ковен!       Нэнси видит указатель, что до заправки остаётся одна миля, и удивлённо вскидывает брови. Робин тоже кажется впечатлённой.       — Девы, его просто уже было видно… — Эдди пожимает плечами, потом, будто решив что-то для себя, добавляет: — Если что, у меня дальнозоркость.       Это многое объясняет, в том числе то, что на их занятиях Эдди постоянно игнорировала химические индексы. Сначала Нэнси считала её просто невнимательной, но, узнав поближе, пересмотрела своё мнение: если Эдди Мансон что-то волновало, она подмечала малейшие детали.              — Очки для дальнозорких такие клёвые, они увеличивают глаза. Лучше, чем при близорукости, — Робин шуршит чем-то на заднем сиденье, и Нэнси пытается сосредоточиться на этом звуке, чтобы не думать, что Барб всегда переживала из-за своих очков. К счастью, на горизонте показывается сама заправка.       — Кому что взять? — Робин, путаясь в ногах, вылезает с заднего сиденья, пока Нэнси подкрашивает губы, глядя в зеркало на солнцезащитном козырьке.       — Что-нибудь пожрать и кофе, — на ходу бросает Мансон, практически убегая в сторону туалета.       — Это забавно, да? — начинает Робин, дождавшись Нэнси у раздвижной двери. — Ну, всё это… Но ещё и ужасно странно.       Нэнси согласно кивает. Её еженедельные занятия с Эдди Мансон и Робин Бакли представали абсолютно заурядной вещью — по сравнению с тем, что сейчас они тем же составом едут покупать той же Мансон платье для свадьбы с бывшим самой Нэнси.       — Мы же не будем брать для Эдди кофе? — вполголоса уточняет Робин, и Нэнси снова кивает.       — Нет, вы точно сговорились! — протяжно стонет Эдди, получая из рук Робин стакан с молочным коктейлем. Та делает максимально невинное лицо и отпивает из своего.       — Я взяла нам ванильные — черничные всегда чересчур химические. Сэндвич с пастрами годится на «пожрать»?       — Но у Уилер… Нэнси кофе! — Эдди обвинительно тычет в её сторону указанным сэндвичем.       — Я за рулём, — отвечает Нэнси, примирительно улыбаясь. — Мне для концентрации.       «И я не беременная», — повисает в воздухе.       — Чёрт с вами, — Эдди машет рукой и шуршит обёрткой сэндвича. — Со всех сторон осадили, это ж надо…       — Что-то не так? — когда они отъезжают от заправки на добрые три мили, Робин высовывается между сиденьями, обращаясь к Мансон. — Ты не стала есть — не понравилось?       — Нет, просто я… — Эдди делает паузу, её глаза перебегают с приборной панели на ненадкусанный сэндвич и обратно, — всё так же ненавижу сэндвичи с заправки. Восемь с лишним лет прошло, а гляди-ка…       — Отравилась одним? — сочувственно говорит Нэнси. Сама она в восемь лет наелась ананасов так, что несколько недель после ходила с покрытыми язвочками губами. «Пока ты ешь ананас, он ест тебя», — пошутил тогда их семейный доктор, рассказывая про бромелайн, и с тех пор Нэнси избегала ананасов даже в виде леденцов.       — Нет, переела. — Мансон откидывается на спинку и говорит вроде бы беспечно, но по едва заметным запинкам между репликами Нэнси чувствует, что она тщательно подбирает слова. — Когда несколько лет питаешься одним и тем же, немудрено возненавидеть это. Хорошо, что я хотя бы к пицце нормально отношусь…       Эдди не продолжает разговор, и ни Робин, ни Нэнси не настаивают. За двадцать миль до Инди они делают ещё одну остановку, на этот раз без перекуса. Эдди снова убегает в туалет, а сама Нэнси с немного виноватой улыбкой берёт на кассе галлонную бутылку воды: становится жарко.       Комиссионка на Броуд риппл авеню — Нэнси с трудом находит улицу на карте, до нее надо проехать почти треть города — представляет собой огромный ангар, чем-то напоминающий «Зону боевых действий», только вместо оружия и экипировки там стоят стройные ряды стоек для одежды. Свадебные платья там тоже есть — почти в самом дальнем углу, от минимализма шестидесятых до кружевного безумия середины восьмидесятых. Эдди заметно теряется, самой Нэнси тоже становится не по себе — в военном магазине обе ориентировались гораздо увереннее. Тем более она не думала, что столкнётся с покупкой свадебного наряда в ближайшие десять лет, а уж для кого-то и подавно. Но облака белой ткани, матовой, полупрозрачной или атласной, разных оттенков, от голубоватого до молочного, вызывают в ней непонятный трепет — и снова заставляют вспоминать Барб и то, как в тринадцать они засматривались на случайно попадавшие к ним в руки свадебные каталоги…       Кто чувствует себя в своей стихии, так это Робин. Конечно, усмехается Нэнси, у неё же есть свои «суперспособности». Бакли деловито «пролистывает» с десяток платьев, проверяет ярлычки у пары из них и сейчас пытает Эдди на предмет её пожеланий.       — Максимально закрытое, без декольте и прочих штук, — вяло отмахивается та. — Идеально — длинные рукава.       Робин закатывает глаза и глубоко вдыхает. Нэнси пока предпочитает не вмешиваться.       — Учти, что по большей части они все синтетические, а прогноз на следующую неделю — 80 и выше. Стив овдовеет раньше, чем вы вернётесь под кондиционер.       — Ну что ж, тогда главным блюдом будет запечённая невеста, — грубовато шутит Мансон, но обречённо машет рукой. — Ладно, валяй. Только обязательно с закрытой спиной, хорошо?       — Что, неужели тебе совсем всё равно? — неверяще переспрашивает Нэнси. — Ну, не знаю, ты не мечтала, чтобы было как у Золушки или Спящей красавицы?       — А кто это? — Эдди делает удивлённые глаза, но в них пляшут смешинки. У Мансон вообще глаза выразительные — когда их видно из-под чёлки, конечно. — Нет, Нэнси, я не мечтала ни о чём подобном.       — Даже, я не знаю, в шестнадцать? Или когда нормальные девочки начинают мечтать о свадьбе? — Робин выныривает из-под подола очередного вороха кружев. Нэнси царапает это «нормальные», но она отмахивается от зудящего ощущения в затылке. — Совсем-совсем не мечтала о свадьбе с принцем и всяком таком?       Эдди бросает на Робин очевидно иронический взгляд, но отвечает неожиданно серьёзно:       — Ну, в шестнадцать максимум, на что я рассчитывала, — чтобы он хоть раз посмотрел не сквозь меня.       Она криво улыбается и отворачивается, и Нэнси становится неловко, что они попытались залезть к ней в душу. Интересно, где сейчас этот принц Эдди Мансон? Был он металлистом, как она, или любителем их настольной игры? Или, чем чёрт не шутит, неформалка влюбилась в какого-нибудь спортсмена?       — Так, это тебе на первое время, — Робин, едва выглядывающая из-за кипы отобранных платьев, кивает в сторону примерочных. — Если ничего не подойдёт, у меня на примете есть ещё несколько…       Эдди покорно принимает кучу разных оттенков белого и идёт в указанном направлении. Через пару минут из-за занавески высовывается тонкая рука с вешалками:       — Это сразу нет, а это велико, а подгонять некогда, да и я не работала с такими тонкими тканями… Комбинезон хорош, но не с моими забегами в туалет, прости…       — Я рассчитывала на него, — разочарованно говорит Робин, — он бы тебе подошёл.       — Даже мерить не буду, чтобы не расстраиваться, — фыркает Эдди из-за занавески, когда Нэнси забирает у неё наряды. — Тут ещё два, и не факт, что…       — Поняла! — Робин выхватывает у Нэнси одежду и вихрем уносится назад к стойке с платьями. — Никуда не уходи!        — Очень смешно, — Мансон чем-то гремит и, кажется, прыгает на одной ноге. Интересно, что она ещё придумает?       — …Слушай, я нашла такоооое, закачаешься! — восторженно восклицает Робин, спустя несколько минут возвращаясь к их кабинке. — Немецкое, коллекция 1973-го года, хлопковое нижнее платье и кружевное верхнее, такое, знаешь, очень… эльфийское…       Не спрашивая разрешения, она отдёргивает штору — и издаёт сдавленный крик. Нэнси, понимая, что не должна смотреть, всё-таки бросает взгляд на то, что так напугало Робин, — и против воли не может отвести глаз.       Эдди стоит, отвернувшись, очередное платье расстёгнуто до пояса, а по всей спине, практически от самой шеи, по лопаткам и ниже, к пояснице, спускаются прямые и слегка изогнутые бело-розовые шрамы, некоторые почти незаметны, другие настойчиво кидаются в глаза, одни не больше половины дюйма, а самые длинные не меньше трёх…       — Впечатляюще, да? — ледяным тоном осведомляется Мансон, медленно поворачиваясь. — Люблю, когда люди теряют дар речи.       — У этого на спине довольно плотное кружево, так что твоё пожелание выполняется, — Робин, к её чести, обретает свой дар речи быстро, а вот сама Нэнси молчит и не может не думать, что — или кто? — оставило Эдди Мансон все эти шрамы.       Она сама тактильная, но не терпит, когда её касаются неожиданно, и с трудом выносит несанкционированные прикосновения. Она не любит, когда к ней подходят сзади. Она…       — Ты надеваешь платье на джинсы? — Робин сбивает Нэнси с мысли — и отвлекает Эдди.       — Почему нет? Ладно, давай своё… эльфийское.       В голосе Мансон слышится неприкрытый сарказм — конечно, она наверняка думает, что только ей дозволено разбираться в эльфах. Однако когда она через несколько минут выходит из примерочной, весь её сарказм куда-то исчезает.       Удивительно. Если и существовало идеальное платье для свадьбы Эдди Мансон, его сшили в Германии в семьдесят третьем. Чуть завышенная талия, неглубокие вырезы на груди и спине, свободные кружевные рукава до локтей — не рукава даже, а будто накидка, ну или верхнее платье…       — Потрясающе, — Нэнси не кривит душой: платье действительно идёт Эдди. А ещё оно подчёркивает, насколько она красива, чего за бесформенными футболками и джинсами не всегда получается разглядеть.       — Семьдесят долларов, однако, — Робин поправляет кружево и вытягивает из-за воротника ценник. — Не слишком… дохрена?       Нэнси пытается вспомнить, сколько стоили новые свадебные платья в магазинчике, где она покупала свой выпускной наряд. По всему выходило, что минимум в два раза дороже.       — Но оно старое, — Эдди крутится перед зеркалом, водит плечами, поправляет волосы и совершенно точно если не любуется собой, то радуется тому, что видит, пусть и старается не показывать этого — Нэнси понимает это по её невольной улыбке. — Почему тогда так много?       — Старое — это позапрошлогоднее. А десять с лишним лет — это уже винтаж, тем более оно, кажется, неношеное…       — Эдди, если надо, я добавлю денег, — После закупки в «Зоне боевых действий» отец несколько урезал лимит на её карточке, но в этом месяце она почти не тратилась, только на день рождения Стива… Нэнси почти уверена, что та откажется, но платье — чёрт подери, платье же шикарное!       — У меня хватает, спасибо, — Эдди реагирует предсказуемо. — Просто это, ну, не совсем то, что я ожидала…       — Но ты же ничего не ожидала, так? — как чёртик из табакерки, подскакивает Робин, держа в руках ободок с крупными белыми цветами. — И ты не можешь отрицать, что этот вариант просто идеальный, особенно вот с этой штукой…       Робин, изловчившись, надевает на Эдди добытый ободок и поправляет волосы:       — Вот фата или шляпа, по-моему, совсем не твоё. А белые розы — или что это имелось в виду? — самое то, и всего за трёшку… Интересно, почему так дёшево?       — Главное, чтобы это не оказалось похоронной атрибутикой, — Нэнси поджимает губы, рассматривая атласные цветы. — В некоторых культурах незамужних девушек хоронят в свадебном наряде.       — Нет-нет-нет, Нэнс, мы тебя не слышим, не слышим, не слышим, бла-бла-бла… — Робин зажимает Мансон уши и начинает бубнить вполголоса, чтобы заглушить её реплику. — Это просто самодельное украшение, японская техника, но я не помню слово…       — Кандзаши? — переспрашивает Эдди и стягивает с себя ободок, чтобы рассмотреть его самой. — Да, они, мы такие, только попроще, конечно, делали на домоводстве. В Орегоне вроде бы… Или это уже было в Айдахо? Какая красота, я жалела, что дальше обычных пятилепестковых не успела продвинуться… Так, семьдесят три за платье и головной убор, что ещё?       — Не смотри на меня, я могу только выбирать по заданным критериям, — хмыкает Робин, поднимая руки.       — Туфли, — вступает Нэнси, успевшая почувствовать себя ненужной: она не интересовалась ни домоводством, ни рукоделием. — Бельё, в том числе и специальное. Чулки не предлагаю, да и вряд ли ты будешь бросать подвязку, да?       — Этим вроде жених занимается? Снимает зубами и вот это вот всё? — Робин немного нервно смеётся. — Не уверена, что хочу это видеть в исполнении Стива, хотя позор тому, кто плохо об этом подумает, конечно.       Всё-таки Нэнси никогда не могла подумать, что кто-то из оркестра окажется настолько эрудированным. Она не удивилась бы, если бы Робин процитировала девиз ордена Подвязки на старофранцузском.       — Туфли можем посмотреть и здесь, а вот бельё категорически не рекомендую, — качает головой Робин, и Эдди согласно кивает, отступая в кабинку, чтобы снять — наверняка с неохотой — уже совершенно точно полюбившееся платье. Спустя несколько мгновений шторка отдёргивается, Мансон отдаёт им выбранное платье и ободок, но сама не торопится выходить из примерочной, хотя вроде бы полностью оделась… Нэнси окидывает её взглядом и замечает на полу вспышку ярко-розового — кажется, резинку для волос.       — Эдди, это твоё или местное? — кивает она под ноги, и Мансон резко наклоняется, чтобы схватить резинку. Интересно, откуда она выпала, ведь Эдди с утра была с распущенными — даже растрёпанными — волосами? Она вообще могла себе позволить практически ничего не делать с причёской, и буйные кудри всё равно лежали как минимум живописно, — и это вызывало у Нэнси пусть небольшую, но постоянную зависть…       — В каком-то смысле моё, — Эдди краснеет, засовывая резинку куда-то в карман, колеблется пару мгновений и спрашивает: — А мы сможем здесь подобрать мне что-нибудь… посвободнее?       И приподнимает футболку.       Робин восторженно взвизгивает, бросаясь к ней и, кажется, прося разрешения потрогать, и сама Нэнси тоже ловит себя на неожиданной мысли, что ей хочется прикоснуться к изгибу живота, где растёт новая жизнь. Странно — раньше она не замечала за собой подобной сентиментальности…       — А когда он… или она, конечно, начнёт шевелиться? — благоговейно спрашивает Робин, отстраняясь. — Или лучше спросить у Стива, он же не вылезает из специальных книжек?       — Конечно, лучше, я и сама у него спрашиваю, — хмыкает Эдди, хитро накручивая упавшую резинку на петлю джинсов. Нэнси замечает рядом аналогичную конструкцию из чёрной резинки. — Но вроде с шестнадцати до двадцати недель в среднем, а у меня завтра только одиннадцатая начнётся.       — И учти, Робин, что первые пару месяцев движения ребёнка чувствует только мать, — Нэнси, как старшей сестре, тут есть что добавить. — Я помню, как пытала маму заставить братика «передать привет» так, чтобы мне тоже было понятно, но он всё равно передавал приветы через маму…       — О, и миссис Уилер уже знала пол? Пятнадцать лет назад? — удивлённо уточняет Робин, окидывая торговый зал взглядом — вероятно, в поисках отдела одежды для будущих мам. — Современные аппараты это умеют, я слышала, но тогда…       — Нет, мне просто с самого начала говорили, что будет братик, — улыбается Нэнси, вспоминая, что в тот раз хотела сестру, — но сестра родилась только почти десять лет спустя.       — О, Эдди, а ты кого хочешь, мальчика или девочку? — Робин выглядит совершенно искренне заинтересованной — а ведь Нэнси не думала раньше, что её всерьёз могут интересовать дети, тем более чужие. — И вы же будете узнавать, когда станет можно, правда? А то как же покупать всякое?       — Тоже мне, выдумали проблему, — широко ухмыляется Мансон. — Если так хочется, покупайте чёрное — не прогадаете. И давайте по-быстрому подберём мне что-нибудь и пойдём обедать…       — Мы же недавно перекусывали, — недоумённо говорит Нэнси, вспоминая, что нелюбимый сэндвич Мансон в итоге тоже съела, правда, по отдельности: начинку, хлеб, салат. — И «есть за двоих» — это миф, надо только немного увеличить рацион…       — Да-да-да, согласно последним исследованиям и всё такое, — Эдди закатывает глаза, — но я, блядь, прямо сейчас на клеточном уровне крайне занята, выращивая целого нового человека, так что хочу тупо сожрать что-то, что не напоминало бы мне о моём дурацком детстве…       — Оу, Эдди, прости, я не знала, — виновато говорит Робин, и Мансон отмахивается, мол, проехали, — тогда и вправду давайте поспешим. Что смотрим — джинсы, шорты, комбинезон, может быть?       — Всё, что удастся на меня натянуть, — Эдди хрипло смеётся и наконец-то выходит из кабинки, ревниво забирая у Нэнси платье. — Совсем прекрасно — если получится подобрать что-то… на перспективу.       — Вызов принят! — восклицает Робин и практически убегает в отдел одежды для беременных, оставляя Нэнси только беспомощно переглядываться с Эдди.       — Мне кажется, или она радуется всему этому гораздо больше тебя? — начинает Нэнси: ей всё ещё непросто выбрать нужный тон.       — Может быть, это потому, что я не то чтобы радуюсь? — невесело дёргает уголком рта Эдди.       — Страшно? — предполагает Нэнси. Ей самой было бы страшно — даже если бы рядом был партнёр, такой же знакомый и практически родной, как Стив Харрингтон.       Такой же надёжный и самоотверженный, как Джонатан…       — Ты как, с Байерсом поговорила? — Эдди на вопрос не отвечает, но в очередной раз подтверждает свою славу ведьмы, будто и впрямь может читать мысли. — Мы попробовали его вразумить в ту пятницу, но я не уверена, что до него дошло… Кажется, он страшно упрямый…       Нэнси не без гордости улыбается. Её Джонатан такой, да…       — Сегодня позвоню, — неожиданно принимает она решение. — Мы с Джойс не должны были решать за него…       Эдди кивает.       — Да, они не любят, когда кто-то решает, что для них будет лучше… и, наверное, это «лучше» далеко не всегда и вправду так уж хорошо. Но не в случае с Байерсом, потому что школа искусств Тиш — это охуенно! — задумчиво говорит Эдди, её голос звучит так, будто она что-то вспоминает. — …И да, Уилер, мне пиздец как страшно, потому что всё, — она описывает правой рукой полукруг, в который попадает и платье, и ободок с цветами, и собственная изменившаяся фигура, — становится реальностью, это уже не дурацкое кольцо и не синяя жижа…       — Нэнси, пожалуйста, — снова поправляет она Эдди и мягко касается её плеча. — Мы же друзья?       — Друзья, Нэнси, — кивает Мансон и неуверенно накрывает её руку своей. — Но ты всё равно виновата как минимум в половине всего этого… ***       Эдди ненавидит просыпаться в незнакомых местах. Она почти полжизни пытается забыть, но всё еще слишком хорошо помнит потолки дешёвых придорожных мотелей, обязательно с мигающей под окном неоновой вывеской, чужих домов, в которые их приглашали люди, чьих настоящих имен никто не знал, тенты палаток на фестивалях, куда родители зачастую доезжали глубокой ночью, но хуже всего были белые больничные панели и неоновые лампы…       Едва различимый в ночной темноте потолок она не считает чужим уже вторую неделю. Как и стены, оклеенные клетчатыми обоями, — что не мешает ей, конечно, считать их дурацкими, а уж постер с непонятной тачкой она собирается куда-нибудь ликвидировать в ближайшее время.       Потому что даже простыня с кривыми буквами Corroded Coffin будет смотреться сильно лучше.       Тянуться к тумбочке за наручными часами Эдди не хочется — она надеется, что заснёт в ближайшее время: завтра — хотя почти наверняка уже сегодня — ей предстоит непростой день, и если она скажет, что волнуется едва ли не так же, как перед походом в Изнанку, она не сильно погрешит против истины.       Однако сон не идёт. Эдди сначала пытается расслабиться: от пальцев ног и выше, как учила её Лакшми, приятельница родителей, у которой они жили несколько недель в Огайо. Женщина пыталась донести до Эдди азы йоги, которую преподавала в свободное от медитаций и курения травки время, но у неё в совершенстве получалась лишь шавасана, хоть и значение названия немного пугало.       — Ничего, не расстраивайся, — говорила Лакшми, затягиваясь очередной самокруткой и звеня длинными серьгами, — зато освоивший шавасану может заснуть в любых условиях.       Интересно, не потому ли она вспоминает йогиню впервые чуть ли не за десять лет, что в четверг с подачи Бакли — Робин, поправляет Эдди себя, — в числе прочих шмоток купила почти такие же штаны, как носила Лакшми?       — Как ты относишься к субкультуре хиппи? — абсолютно счастливая, Робин, чуть не уронив стойку с футболками, всовывает в руки несколько оторопевшей Уилер очередную отобранную стопку вещей. Неновая одежда для беременных совсем дешёвая, даже та, что вроде бы в приличном состоянии, и Эдди не одёргивает Бакли, чувствующую себя абсолютно в своей стихии.       — Настороженно, — честно отвечает она, не желая больше необходимого делиться подробностями своего прошлого, как уже получилось с долбаным сэндвичем. — Но к чему ты вообще спрашиваешь?       — Вот к этому! — Робин кивает на то, что держит в вытянутой руке.       — Ты вообще представляешь меня в ёбаных шароварах?! — шипит Эдди едва слышно, хотя в их углу вроде бы никого нет. — Тут просто дохуища джинсов с ебучими резинками, я уже смирилась, что придётся носить их следующие полгода, зачем мне вообще что-то ещё…       — Ты помнишь прошлое лето, Эдди? — теперь странный вопрос задаёт Уилер. — Как ты его провела?       — Таская у дяди из холодильника пиво, в основном, и ещё подрабатывая на заправке на Иллинойском шоссе, — честно отвечает Эдди, не понимая, к чему та вообще клонит. — Мне повезло, она была с кондиционером. Фрэнка позвали помогать в «Убежище», так он сбросил добрых двадцать фунтов…       — Даже с учётом того, что в доме Стива… э-э-э, вашем? — неуверенно исправляет Уилер сама себя, — неплохая система кондиционирования и есть бассейн, — тут она запинается, — лучше иметь на жару не только джинсы. Если ты, конечно, собираешься выходить из дома.       — Честно говоря, я бы устроилась на подработку, пока могу, — Эдди не может не признать, что в словах Нэнси есть резон, хотя всё ещё хочет спорить с ней из духа противоречия. — Вы ужасны, девы, вы в курсе?       Робин демонически смеётся, оставляя в её руках шаровары из тонкого тёмно-фиолетового хлопка, и снова куда-то убегает.       Эдди фыркает, вспоминая, и тут же обеспокоенно замирает, но с половины Стива по-прежнему доносится только спокойное дыхание. Больше кошмаров не было ни у него, ни у неё самой, и она даже постепенно начинает чувствовать себя всё менее усталой — как будто воображаемая батарейка, опустевшая ещё в марте, постепенно заряжается. Что надо благодарить — совместный спокойный сон или приближающийся второй триместр, который, по данным из «страшных книг» Харрингтона, должен принести с собой всплеск энергии, спокойствие и «сияние беременности», что бы это ни значило, Эдди не имеет ни малейшего представления.       Пожалуй, надо привыкать звать Стива по имени — или, конечно, Стиви, эта форма его вроде бы полуподбешивает, полуустраивает, и Эдди вполне удовлетворена подобной реакцией.       Чёрт, она и вправду через несколько часов сама станет Харрингтон… Ничего такого не прописано в «доктрине Мансон» даже мелкими буквами на последней странице — хотя это может быть забавно.       Как, например, забавно было вчера, когда она впервые отвечает на телефонный звонок. Телефон звонит как раз тогда, когда Стив только начал раскручивать измельчитель под раковиной, куда Эдди по незнанию выбросила вишнёвую косточку и, естественно, что-то там сломала, поэтому он кивает, чтобы она сама сняла трубку: с учётом того, что Партия полным составом рано утром должна была уехать в лагерь, можно не бояться, что звонившего озадачит наличие Эдди в доме Стива утром в воскресенье.       На деле всё оказывается гораздо веселее.       — Резиденция Харрингтонов, слушаю, — отвечает Эдди, невольно копируя и слова, и интонацию самого Стива.       — Простите, а кто это? — трубка отзывается смутно знакомым голосом, кажется, это Хайди… или всё-таки Хелен? Одна из девиц, которых когда-то не отобрали в группу поддержки, но которые вечно крутились возле Крисси и её приятельниц в надежде на то, что им перепадут крохи со стола черлидерш…       Эдди расплывается в улыбке. Если бы Харрингтон не гремел инструментами на кухне, а был бы в поле зрения, она бы обязательно ему подмигнула.       — Миссис Харрингтон, с кем имею честь?       — О-о-о, прошу прощения, вы мама Стива, да? — интонация собеседницы становится более заискивающей, почти лебезящей. Для следующей реплики всё складывается как по нотам.       — Ну, иногда он действительно зовёт меня мамочкой, — томно отвечает Эдди, заговорщически понизив голос, и хохочет, слыша, как на том конце провода Хайди шипит что-то типа «совсем больная», после чего бросает трубку.       — Ты же сам сказал мне привыкать, — невинно улыбается она вышедшему на её смех Стиву. — Но я, кажется, напугала какую-то из твоих девиц.       — Надеюсь, тебе хотя бы было весело, — Стив вытирает руки о джинсы и тоже улыбается. Кажется, он не выглядит расстроенным.       — Ещё как, Стиви, — уверяет она, не без удовольствия думая о своей шутке.       А сегодня эта самая «миссис Харрингтон» станет реальностью, обретёт плоть и кровь — её, Эдди Мансон. А ещё через месяц, когда Дастин и остальные вернутся из своего задротского лагеря, скрывать её положение будет невозможно — а значит, рассказать придётся при первой же встрече.       Дастин в пятницу и так уже смотрел чересчур подозрительно, хотя остался в абсолютном восторге от подарков — чучела пушной форели, найденного Эдди в дальнем углу всё той же комиссионки, и справочника по американскому фольклору Ричарда Доусона с самым подробным, как пообещал продавец в университетской библиотеке, научным описанием американских криптидов.       — И пусть только попробует теперь неуважительно отозваться о гуманитариях! — мстительно приговаривала Робин, оставляя пожелание на форзаце.       Дастин отозвался уважительно, а пушная форель, кажется, и вовсе привела его в восторг — Эдди пристально отслеживала его реакцию, но, правда, с корыстными целями: она боялась, что не по годам умный и внимательный названый брат заметит в ней перемены — но мальчишку занимала только грядущая поездка в научный лагерь, где его должна была ждать его девушка-вундеркинд. Под конец Эдди даже смогла расслабиться, но до конца нервно одёргивала футболку, чтобы, не дай бог, из-под неё не показался трикотажный пояс купленных в комиссионке джинсов. Интересно, почему она так нервничала? У Хендерсона нет младших братьев или сестёр, он почти наверняка понятия не имеет, что обозначает подобный фасон…       Конечно, виной всему была нечистая совесть: Эдди было неловко обманывать друга, который всегда в неё верил и желал только лучшего. Но лучше решать проблемы по мере их появления. Судя по тому, с какой скоростью меняется её жизнь за последние месяцы, к началу июля вполне может произойти что-то, по сравнению с чем их с Харрингтоном свадьба и «фамильное проклятье» покажутся цветочками.       Впрочем, даже новости, связанные с Изнанкой, вряд ли будут более шокирующими. Во всяком случае, к первому мелкие уже успели привыкнуть, а вот к их с Харрингтоном отношениям…       Со Стивом. У неё же почти получается звать по именам Робин и Нэнси, не без настойчивых поправок последней, конечно. А то с него станется исполнить угрозу и звать её по новой фамилии — хотя по старой, как внезапно осознаёт Эдди, Стив не зовёт её уже довольно давно, если не считать их перебранки в четверг.       А ещё он прекрасно помнит её полное имя, хотя зачем-то попросил повторить его… Но Стив вообще уже неоднократно демонстрировал, что гораздо умнее и наблюдательнее, чем все — даже она сама — привыкли о нём думать, от ледяной ванной Нэнси Уилер до белого кабинета доктора Джудит Коэн.       Сон по-прежнему не идёт, и Эдди до рези в глазах таращится в потолок. Здесь, со Стивом буквально в футе от неё, она почти не боится, что гладкая поверхность внезапно разверзнется и начнёт свисать непонятными ошмётками… К горлу подкатывает тошнота, но не такая, как последние недели. Эдди глубоко дышит и старается подумать о чём-то другом.       Например, о том, как вообще два с лишним месяца назад, в мартовский четверг — верующие сказали бы, что примерно во время Тайной вечери, но она не считала себя доброй христианкой — она нашла в себе смелость и попросила Стива Харрингтона… то, о чём попросила. Возможно, отсутствие чётких воспоминаний сейчас — дело гормонов, бережно защищающих её от любых воспоминаний, которые могут хоть как-то травмировать. Но всё-таки — она убегала полтора года, прячась в уютном панцире безответной любви и неуверенности в себе…       Эдди не любит вспоминать осень восемьдесят четвёртого, хотя сначала всё вроде бы складывается как минимум… приемлемо. Рука больше не болит, но в Хоукинской мемориальной об этом знать совершенно необязательно, и раз в месяц Эдди получает свою упаковку кетамина, продавая каждую таблетку то по двадцатке, а то и по четвертаку, Рик порой подкидывает денег, но чаще травку, вместо двух пьяниц в убежище на их концертах порой бывает с десяток, и даже в школе поначалу всё хорошо — как может быть хорошо у королевы фриков, оставшейся на второй год. Загнанные куда-то в самые тёмные глубины чувства никуда не деваются, и Эдди иногда даже радуется тому, что осталась на второй год: в конце концов, они с Харрингтоном теперь одноклассники…       Привычное невезение возвращается к середине сентября — тогда она ругается с новой учительницей домоводства и, кажется, впервые слышит в свой адрес слова «ведьма» и «сатанистка». Что ж, вероятно, футболку с огромным желтоватым оскаленным черепом на урок предельно религиозной миссис Крейг можно было бы и не надевать… Как же жаль, что мисс Бартоломью, милейшая старушка, ведущая домоводство все четыре года Эдди в старшей школе, решила уйти на пенсию именно этим летом… Конфликт приводит её в кабинет к Хиггинсу — впервые с прошлого года, и тот заявляет, что Крейг на своих занятиях терпеть её не готова. «И это значит, мисс Мансон, что для получения диплома вам нужно добрать минимум два кредита, — скрипит Хиггинс, вглядываясь в таблицу с какими-то цифрами. — У вас неделя — в ином случае вам проще бросить школу прямо сейчас: весной мы всё равно не будем иметь права выдать вам диплом».       Неделя, данная на раздумья, подходит к концу, когда Эдди видит Стива Харрингтона, выходящего из кабинета миссис Барнетт. «Основы органической химии», один год, два кредита, подходящее время — что может пойти не так?       Тем более что это шанс получить хотя бы одно общее занятие с объектом воздыхания. Конечно, есть ещё физкультура, где Эдди, притащив в школу кучу справок из больницы, в основном сидит на скамейке — и пялится, завесив лицо спутанными волосами…       На химии она садится позади него, бесцеремонно выживая какого-то третьегодку, правда, довольно скоро начинает жалеть о своём решении. Близость Стива отвлекает и совершенно не помогает с ним сблизиться — хоть как-то. Или дело в том, что она сама не делает ничего для этого? Да, она поначалу вообще не прогуливает химию и красится ярче, чем обычно, вот только за длинной пушистой чёлкой густо подведённых глаз всё равно не видно. Она отпускает громкие не лишённые остроумности замечания, всё так же ругается со спортсменами в столовой, чуть меньше разбавляет траву для Хагана базиликом, смотрит молодёжные драмы, надеясь почерпнуть оттуда какие-то советы… — вот только Харрингтон по-прежнему смотрит как будто бы сквозь неё. И по-прежнему встречается с Нэнси Уилер.       Чуда не случается даже тогда, когда в начале ноября Уилер всё чаще начинает вести какие-то разговоры с Джонатаном Байерсом, а со Стивом становится подчёркнуто вежлива — и холодна. Впрочем, Хэллоуин и неделя после него становятся для Эдди горячим временем: и таблетки, и небольшой запас косяков разлетаются, как горячие пирожки. Почти весь кетамин скупает новенький из Калифорнии, Харрингтон, как и год назад, ходит со свежими синяками — их драку в Хоукинс-хай обсуждают, кажется, даже не вылезающие из лабораторий ботаники. Каждую химию Эдди хочется предложить Стиву обезболивающее, но она, естественно, не решается. Пару раз они оказываются вдвоём в аудитории, переписывая заваленные контрольные работы, но и тогда Эдди не находит в себе сил даже на несколько невинных реплик. Лучше даже не пробовать, чтобы не быть отвергнутой. Это по-своему уютно: можно мечтать о чуде, но прекрасно понимать, что именно с тобой оно никогда не произойдёт.       После Рождества Эдди начинает прогуливать химию. К пасхальным каникулам 1984-1985 учебного года её абсолютная бездарность в дисциплине становится очевидной. В начале мая миссис Барнетт с ледяным спокойствием выводит ей F и говорит: «Увидимся в следующем году».       Кажется, плюсы в ситуации видят только Крисси и товарищи по «Ржавому гробу», которым ещё год можно не искать новую соло-гитаристку. Тётя закатывает очередной скандал, но вяло, без огонька, дядя крепко обнимает Эдди и говорит, чтобы она не переживала: «Закончишь, когда закончишь».       На лето Эдди думает устроиться на подработку куда-нибудь в недавно открывшийся огромный торговый центр, например, в кафе-мороженое, и плевать на дурацкую униформу — но Харрингтон в неприлично коротких шортах, подкатывающий к девице из оркестра, напрочь отбивает это желание. Эдди хочется истерически рассмеяться от безысходности, но дядя находит ей вакансию на заправке поблизости от Хоукинса. Она заработает деньжат на новый усилитель, с началом нового учебного года наляжет на химию и уже в сентябре даже не вспомнит, что в её жизни — недолго и по касательной — был такой Стив Харрингтон.       Когда один из трёх новеньких в «Геенне» — в этом году у неё хороший улов, им давно не хватало паладина, так что кампании становятся разнообразнее — без умолку начинает говорить о каком-то Стиве, а после игры уезжает на бордовом БМВ, Эдди понимает, что так не везти может только ей. А несколько сессий спустя Дастин, этот самый новенький, с горящими от воодушевления глазами заявляет: «Сейчас за мной приедет Стив, и ты обязательно должна с ним познакомиться, потому что он, ну, такой… и ему давно пора найти кого-нибудь, хотя ты, конечно, слишком хороша для него…» Кажется, эта ситуация — что-то максимально близкое к исполнению её заветной мечты, но Эдди просто поднимает бровь и молчит, и под её взглядом первогодка тушуется.       А ещё через неделю они с Харрингтоном сталкиваются в школьном коридоре — вот это уже совсем как в её мечтах четырёхлетней давности — и Эдди, подхватив рассыпавшиеся заметки и части игрового поля, убегает, даже не кивнув на прощание…       Кто тогда мог предположить, что Стив запомнит этот проходной момент и сделает его основой их собственной легенды? Эдди снова хочется смеяться.       Сопение на противоположном конце кровати становится чуть громче, и Эдди замирает, вслушиваясь в тишину. Они делят кровать уже неделю, половину из которой считают её «безопасным пространством», и кошмары вроде бы отступают у обоих. На смену им — во всяком случае, у самой Эдди — приходят совсем другие сны…       После поцелуя, прерванного приходом Нэнси, — хотя вряд ли ураган из прикосновений рук и губ можно назвать просто поцелуем — они почему-то делают вид, что ничего не происходит. В четверг Эдди возвращается из Инди настолько уставшей, что ложится спать, не дожидаясь Стива, но оставив на плите соус для спагетти, а на столешнице — короткую записку почти что с извинениями. В пятницу она почти весь день проводит с Дастином, в субботу обедает с дядей, а вечером, после ужина, они со Стивом смотрят «Полицейскую академию» — видимо, с этим фильмом у него не связано никаких дурных воспоминаний. Воскресенье — день домашних дел: Эдди по-настоящему знакомится со стиральной и сушильной машинами, режимов в них больше, чем в прачечных, к которым она привыкла, а на обед без звонка к ним заваливается Робин, громко ноет, что у них нет ничего вкусненького, и незаметно, как наверняка кажется ей самой, расспрашивает, кто ещё в курсе завтрашнего мероприятия. Убедившись, что товарищи Эдди по группе точно приглашены, Робин убегает так же неожиданно, как и появилась, оставив Эдди в недоумении дорезать яблоки для пирога: нытьё Бакли оказалось очень убедительным. Потом они едят яблочный пирог, включают очередную часть «Полицейской академии», перекидываются ничего не значащими репликами — и тщательно игнорируют висящее между ними с четверга напряжение…       Вместе с напряжением возвращается и страх, который она привычно прячет за весёлостью, порой чрезмерной, почти истеричной, но никто, похоже, не знает её настолько хорошо, чтобы понять это. Она включает музыку погромче, поёт сама — нарочито немузыкально, ещё хуже, чем могла бы — гремит посудой и громко топает, только чтобы заглушить назойливый внутренний голос, цикадой звенящий над ухом: «Ты чужая. Ты ненужная. Ты ничего не сможешь ему дать. Тебе нечего ему предложить».       Она зажмуривается и машет головой, не отрывая её от подушки.       Впервые она хочет поспорить со своим внутренним голосом — стать своей. Нужной. Дать… — как там когда-то давно сказал Харрингтон? — дать тому, что у них получилось, того, что не хватило им самим…       Эдди, стараясь делать как можно меньше движений, приподнимается на локте и внимательно смотрит на Стива, который сейчас развернулся лицом в её сторону. Он больше не надевает дурацкую шёлковую пижаму — конечно, зачем же думать о её скромности? — а к выходным из-за начавшейся жары спортивные штаны, в которых он сначала спал, сменили короткие, выше середины бедра, шорты. Сама Эдди пока держится и остаётся верна своим клетчатым пижамным штанам, но, кажется, лето в Индиане внесёт коррективы и в её наряд…       Интересно, каково будет просыпаться, касаясь друг друга обнажённой кожей? Эдди жарко краснеет, пытаясь выбросить из головы воспоминания об утре четверга вперемешку с отдельными картинками из старого трейлера. Конечно, во всём виноваты гормоны — но она не может оторвать взгляд от едва различимой в темноте линии челюсти, тонкого носа и прядей волос, закрывающих шею. Кажется, что она помнит каждую родинку, даже самую мелкую…       Эдди смотрит на Стива — больше воображая и вспоминая — пока солнечные лучи не начинают полосатить клетку обоев, а рука окончательно не затекает. Только тогда она опускается на подушку и чувствует, что вот-вот провалится в сон. Она зевает и поворачивается на бок, спиной к Стиву: так проще, слегка отклонившись назад, но всё ещё как бы лёжа на её половине кровати, слегка коснуться лодыжкой его ног — а если он заметит, то что же, во сне она себя не контролирует. Прикосновение, едва ощутимое, становится тем самым недостающим фрагментом паззла, дающим успокоение, и под щебетание начинающих утро птиц Эдди засыпает, и ей снится, что на её талию ложится широкая горячая ладонь — потому что это просто не может быть не сном…       ***       Звонок в последние дни звонит слишком часто. Интересно, можно ли будет отключить его цивилизованными методами или проще будет вырвать какой-нибудь важный провод?       Стив борется с желанием рывком встать с кровати, как он привык: резкое движение наверняка разбудит Эдди. Или нет. «Невозможно разбудить человека, который только притворяется спящим», — любила говорить его мама, и эту фразу он в последние дни вспоминает чересчур часто.       Уже несколько дней — с четверга, если быть точным, — она встаёт куда позже него, так что он уже успел осознать, насколько привык к их совместным завтракам и как ему их не хватает. Ужинов, впрочем, тоже. Обнаружив в четверг на кухне записку и полуготовый ужин, Стив не удивляется, что Эдди не дождалась его с работы: поездка на целый день в Индианаполис утомила бы и его самого. Причём поездка продуктивная: в прачечной он видит гору одежды, а на барной стойке красуется покрытое мехом чучело какой-то рыбы — вероятный подарок Дастину. Утром в пятницу, пока он собирается на работу, Эдди ещё спит, и это слегка настораживает Стива: вдруг она заболела после дня во дороге? Она не просыпается даже от прикосновения ко лбу, утешительно прохладному, но Стив успокаивается — ровно до момента, когда в середине смены на работе не вспоминает внезапно мамину фразу. А вечером, вернувшись с парой кассет и очередным стаканом попкорна с солёной карамелью, снова обнаруживает, что Эдди легла спать раньше его возвращения. После субботней встречи с дядей Эдди от ужина отказывается, хотя точно перед сном делает себе бутерброды… или просто ест арахисовое масло ножом прямо из банки. Ну а к воскресенью Стив полностью убеждает себя в том, что утром в четверг сделал что-то настолько ужасное, что Эдди предпочитает об этом не вспоминать и для усиления эффекта вообще его избегает.       Да, Эдди тогда ответила на поцелуй, Эдди фактически сама его начала — Стив помнит её огромные глаза, недоверчивые и почти такие же сумасшедшие, как в самом начале: в изнаночном лесу, в старом трейлере, на допросе у Пауэлла… — помнит мягкие настойчивые губы, короткие ногти, оглаживающие его грудь, царапающие спину и бережно обходящие шрамы, помнит нежную кожу под своими ладонями, пушистые вездесущие волосы, от которых он недовольно отплёвывался, и Эдди, прерывисто вдыхая, ещё умудрялась фыркать от смеха… Чего он совершенно не помнит — это как вдруг оказался без футболки, лежащим на жёстком полу собственной — их — спальни, отгороженный от всего мира завесой тёмных волос, с Эдди, сидящей на нём практически верхом, в приспущенных джинсах, нервно теребящей пряжку его ремня… Но он слишком хорошо помнит, как она дёрнулась, когда поняла, что в дверь звонят, как её глаза потеряли прежнюю живость и снова скрылись за чёлкой…       Стив утомлённо прикрывает глаза, пытаясь снова скользнуть в сон, но звонок в дверь повторяется. Чёрт, а он был почти уверен, что резкий звук ему снится. И кого там несёт с утра пораньше… да ещё и в такой день.       Стив распахивает глаза, последние крупицы сна ускользают, как песок сквозь пальцы. Неделя тянулась как резиновая, но понедельник — второе июня, церемония, поход в мэрию, свадьба — всё-таки наступил…       Наверное, он должен чувствовать… волнение? Радость? Воодушевление? Или наоборот — страх или беспокойство? Стив прислушивается к себе, игнорируя визгливый звонок, но то ли внутри него пусто, то ли чувств так много, что они сбиваются в один клубок, так что он не может разобраться, где что, и тем более не может дать им названий…       — Спорим, это Бакли? — зевает Эдди, с запозданием прикрывая рот, и тоже садится на кровати, отвлекая его от размышлений. — Мы проспали какой-то важный будильник?       Стив тянется к часам на прикроватной тумбочке и щурится, пытаясь разглядеть цифры:       — Без четверти девять. Я не ставил будильник, а ты?       — У меня его никогда в жизни не было, — Эдди потягивается, и Стив целомудренно отворачивается, чтобы не смотреть на натянувшуюся на её груди ткань, но, конечно, всё равно смотрит, пусть без линз и очков картина несколько не в фокусе. — Ты в состоянии посмотреть, кто там ломится, или сначала… э-э-э… в душ?       Стив краснеет. Оказывается, его утренний побег в четверг не остался незамеченным.       — Да, если не травмирую их остальным своим видом… — он старается непринуждённо улыбнуться, выходя из спальни, когда слышит внизу возмущённые голоса:       — Видит бог, дингус, я этого не хотела, но ты не оставляешь нам выбора!..       — М-м-м, Бакли, а ты точно уверена, что… — отвечает незнакомый и далеко не такой решительный женский голос.       — Отбой, это действительно Робин, — Стив возвращается в спальню, только чтобы увидеть, что Эдди почему-то переползла на его половину кровати и теперь лежит, зарывшись лицом в подушку. Она подскакивает, будто застуканная за чем-то неприличным, но её голос звучит даже преувеличенно весело:       — Значит, я выиграла. Буду иметь в виду, что у неё есть запасной ключ.       — Да, я хотел тебе сказать, — Стиву внезапно становится неловко, словно он стал свидетелем того, что не предназначалось для его глаз, и, чтобы скрыть смущение, он нащупывает на письменном столе очки. — Просто, знаешь, на всякий случай…       — Да, я понимаю. — Эдди, игнорируя стоящие у кровати тапки, шлёпает босиком в ванную. — Ты идёшь?       — В смысле? — Стив замирает в центре комнаты, пытаясь переварить, что он только что услышал. Эдди недоумённо смотрит на него через плечо, уже берясь за ручку двери:       — Умываться и всё такое — там же дохрена места… Ну и невежливо оставлять Бакли надолго одну. Кстати, начерта она припёрлась в такую рань?.. А в душ успеем сходить позже…       «Тоже вместе?» — едва не вырывается у Стива, но он, к счастью, сдерживается и вслед за Эдди заходит в ванную комнату.       До этого дня он никогда не чистил зубы вместе с кем-то — с мамой в детстве не в счёт — и это ощущается как что-то невероятно интимное, в каком-то смысле интимнее сна на соседних половинах кровати. Стив пытается поймать в зеркале взгляд Эдди, чтобы понять, думает ли она о чём-то подобном, но отвлекается на розоватую пену, утекающую в сливное отверстие.       — Кровь? — немного невнятно из-за щётки во рту спрашивает он, и Эдди смущённо кивает:       — Недавно началось. Наверное, реакция на твою пасту…       Стив неопределённо пожимает плечами. Рыхлость и кровоточивость дёсен были указаны ещё в главе, посвящённой десяти неделям, но повода спросить у него раньше не появлялось. Кажется, в качестве профилактики было сказано купить экстрамягкую зубную щётку…       — Если ты закончил, оставь меня одну, пожалуйста, — Эдди прерывает его размышления, нервно переминаясь с ноги на ногу, и Стив кивает. С утренним дыханием он вроде бы разобрался, значит, самое время выяснить, с чем ни свет ни заря пожаловала Робин и кого она прихватила с собой…       На верхней ступеньке лестницы Стив понимает, что чуть было не спустился к гостям в очках — но даже перед Робин, видевшей его всяким, он избегал показываться не в линзах. Тем удивительнее, что Эдди, кажется, его совершенно не смущает — он рассказал ей о собственных проблемах со зрением спустя меньше недели после нормального знакомства, ну а то, что она застала его в очках, убежав из дома, вообще было случайностью. К счастью, в гостевой ванной находится запасная пара линз.       — Ну наконец-то! — Робин встречает его упёртыми в бёдра руками — поразительно знакомой позой, только вот в ней обычно стоит сам Стив. — Вы там что — кое-чем занимались?       Стив слышит, как сбоку кто-то начинает кашлять, и замечает притулившуюся в углу барной стойки смутно знакомую шатенку — Эмерсон из клуба и группы Эдди. Значит, именно её Робин выбрала в соучастницы.       — И тебе доброе утро, Робс, — хмыкает Стив, окидывая взглядом кухню. На глаза сразу же попадаются два объёмных пакета, небрежно брошенные возле барной стойки. Интересно, что в них может быть? — Привет, Эмерсон. Кофе, леди?       — Кто-то упомянул кофе? — материализуется на кухне Эдди, кивает Робин и хлопает по плечу Эмерсон, которой явно не по себе. Чёрт, как же её зовут? Стив едва сдерживается, чтобы не махнуть рукой, оставив тщетные попытки вспомнить имя, и достаёт из шкафчика кофе, пока Эдди кидает на плиту сковородку.       — Мансон, ты не боишься, что спалишь эти хоромы? — фыркает Эмерсон, подходя ближе, но Эдди только смеётся:       — Я успела выяснить, что так любимые Стиви занудные бейглы отвратительно готовятся в тостере. Но, Гарриет, я правильно поняла, что ты отказываешься от моей стряпни?       — Абсолютно, а то я тебя знаю, — Гарриет принимает у Стива кружку с кофе, отказавшись от сахара и молока. — Ещё отравишь…       Интересно — это их старая шутка или подруга Эдди и вправду не в курсе, что та вполне прилично готовит? Стив наливает кофе Робин — четверть чашки молока и пол-ложки сахара, он не знает, как там вообще можно почувствовать сладость, но подруга последние несколько месяцев старается перестать употреблять сахар и убирает по половине ложки раз в несколько недель, и способ вроде бы работает, — и Эдди, с молоком и без сахара, только вот молока с каждым разом всё больше. Эдди смотрит на его манипуляции, слегка приподняв бровь, но от комментариев воздерживается, только негромко благодарит. Сама она выставляет на столешницу три тарелки с бейглами и, не дожидаясь остальных, приступает к завтраку.       — О-о-о, тунец и сливочный сыр? Не могу поверить, — Робин переводит недоверчивый взгляд с самого Стива на его бейгл, потом на Эдди, — ты заставила его попробовать другие начинки?       — Я вообще отвратительно влияю на людей, — ухмыляется Эдди, задевая его плечом, и Гарриет Эмерсон с другой стороны стола согласно фыркает в свой кофе.       — Кстати, согласно ряду традиций, жених не должен видеть невесту в день свадьбы непосредственно до самой церемонии, вы в курсе? — замечает Эмерсон, отодвигая от себя чашку и, вероятно, слегка осмелев. Эдди рядом с ним от неожиданности практически плюётся кофе, но быстро приходит в себя.       — Может, они ещё и спать друг с другом не должны? — небрежно бросает она, чувствительно тыкнув Стива под рёбра локтем — так, как не делала с их разговора в Изнанке.       Стив с опозданием думает, что Гарриет должна знать исключительно «официальную» версию их с Эдди отношений, а значит, ему надо подыгрывать, — и даёт Эдди «пять».       — Ты погляди, как они спелись уже! — взвизгивает Робин, и Стив делает ей страшные глаза, а затем, чтобы сменить тему, решает задать вопрос, который волнует его с самого утра:       — А вы вообще… что здесь забыли в такое время? — получается не особо вежливо, но Стив знает, что подруга поймёт и не обидится. Выбрать нужный тон этим утром ему ещё сложнее, чем обычно.       — Фи, как грубо, дингус, — тянет Робин, подмигивая снова стушевавшейся Эмерсон. Кто тут спелся, так эти двое. — И так ты благодаришь нас, решивших в поте лица потратить целый день на украшение твоего логова…       Ага, содержимое пакетов несколько проясняется. Задним умом Стив понимает, что узнаёт эмблему сети магазинов, продающих праздничную атрибутику.       — Лучше бы едой озаботились, — фыркает Эдди, подходя к холодильнику и задумчиво разглядывая его содержимое, когда в дверь стучат.       — Тебе лишь бы пожрать, да, Мансон? — доносится до Стива, когда тот, удивлённый, кого ещё могло принести утром в понедельник, плетётся открывать. Вариантов, на самом деле, хватает: от сектантов, желающих поговорить о каком-нибудь боге, до девочек-скаутов, продающих печенье. Но на пороге, как и несколько дней тому назад, он видит Нэнси.       — Я опять невовремя? — Нэнси иронически поднимает бровь. — Но мы с Эдди договорились, что моя мама ждёт нас к десяти, так что…       — Проходи, — Стив машет рукой, пропуская Нэнси вперёд. О том, что они с Эдди о чём-то договаривались, и это что-то предполагало участие миссис Уилер, он слышит впервые. Воображение сразу же рисует ему картину того, как Эдди, при помощи женской половины семьи Уилеров, совершает побег прямо от алтаря. Стив фыркает — в этом случае он знает, к кому обратиться.       — Чёрт, Уилер… Нэнси. Я забыла… — Эдди покаянно разводит руками — в одной из них она держит банку арахисового масла, в другой — столовый нож. — И я ещё не доела и не была в душе…       — Ты так говоришь, будто у нас нет ни еды, ни воды, — Стив не видит лица Нэнси, но может в деталях представить, как она закатывает глаза. — Мама сказала, времени в обрез.       — Шесть ёбаных часов — это в обрез? — искренне возмущается Эдди, даже оставляя на столешнице банку. С ножом в руке, испачканным в масле, она не выглядит устрашающе, но напоминает Стиву их первую встречу на каникулах — в хижине Рика.       — А ты как думала? — Нэнси протяжно выдыхает. — Накраситься, всплакнуть, испортить макияж, всё переделать, потом ещё причёска…       Ага, вот и ответ, какие общие дела могут связывать Эдди и миссис Карен Уилер. Стив соврал бы, если бы сказал, что не почувствовал облегчения. Нэнси между тем безапелляционно продолжает:       — Вижу, ты закончила завтракать, так что иди одеваться. И не забудь всё то, что мы купили…       — Есть, мэм, — иронично козыряет Эдди, но и вправду безропотно уходит наверх. Стив вспоминает шутку про дробовик за корсажем платья. Он возвращается за барную стойку и позволяет Робин утянуть себя и Нэнси в разговор о разных мелочах.       — Ну что, я готова, — Эдди стоит в арке, ведущей в холл, на плече — неизменный рюкзак, чуть более полный, чем обычно, в нормальных условиях у неё там только блокнот и пара ручек, не факт что пишущих. Она окидывает их ироничным взглядом — Стив пытается его поймать, но безуспешно. — Увидимся в четыре?       Стив переводит взгляд с лица Эдди на её руки — и замечает, как крепко, до побеления, тонкие пальцы сжимают лямки рюкзака.       Без Эдди в доме становится пусто. Стив допивает кофе, почти не вникая в разговор Робин и Гарриет — кажется, о свадебных традициях народов мира, во всяком случае, они почему-то упоминали румын и маори, и поднимается к себе, напоследок слыша пару реплик, которые его изрядно забавляют:       — А что насчёт обсыпания рисом? Или конфетти?       — Только не в том доме, где живёт Мансон, — голос Эмерсон звучит насмешливо, — или мы будем доставать все эти конфетти из очень интересных мест…       — Изящное решение, — по тону Робин становится понятно, что никаких конфетти не будет. — А если…       Стив закрывает дверь спальни и без сил валится на кровать. Он бодрствует едва ли час, но уже чувствует себя выжатым как лимон. Может, вздремнуть? Времени вполне достаточно — ему же не нужно… как там сказала Нэнси — краситься и плакать?       А что вообще нужно делать в день собственной свадьбы? Стив пытается вспомнить те немногочисленные свадьбы, на которых он присутствовал (в семь он был кольценосцем у троюродной сестры, но это не считается), но не преуспевает. Прошлым летом в Инди, когда замуж выходила одна из маминых крестниц, жених к началу бракосочетания оказался в хлам пьяным — то ли празднуя окончание холостой жизни, то ли пытаясь справиться с волнением. Стив, околачивающийся на половине жениха, из-за раскалывающейся головы не пил, но больше, чем поведение новобрачных и их гостей, его занимало, не размазался ли тональный крем, закрывающий не успевшие зажить до конца синяки. Родителям было не до него — мама то и дело целовала воздух у щёк незнакомых женщин неопределённого возраста, отец обсуждал очередную сделку, и Стив слонялся по комнатам загородного отеля, неловко избегая редких попыток заговорить с ним. Конечно, потом тем, кто интересовался, он рассказал, что прекрасно повеселился, не пропустил ни одного танца и собрал целую коллекцию телефонных номеров — не признаваться же, что он закончил вечер в относительно тихом углу, листая случайно обнаруженную подшивку National Geographic? Самым страшным было то, что самому Стиву такое времяпрепровождение скорее понравилось…       Стив перекатывается по кровати и неожиданно оказывается на половине Эдди. Первая мысль, практически рефлекс — убраться «к себе», подальше от окна, выходящего на бассейн, но он сдерживается. Бассейн давно безопасен, всё это только в его голове. Стив подтягивается повыше, к подушкам, вдыхает запах кувшинок и всё-таки засыпает, игнорируя подозрительное громыхание, доносящееся с первого этажа.       ***       «Всплакнуть» — сделано. Эдди смотрит, как по щекам бегут слёзы, горячие и прозрачные, и не делает ничего, чтобы их остановить. В конце концов, плакать в ванной Нэнси Уилер для неё не впервой.       Но тогда, пять недель назад — Эдди сама не замечает, как начинает измерять всё неделями, как в книгах Стива, — слёзы были другими. Во всяком случае, тогда она совершенно точно даже в мыслях не держала, что сможет улыбнуться, — а сейчас почему-то улыбается…       На крючке возле двери её ждут вещи, и Эдди с неохотой выпутывается из огромного пушистого полотенца, выданного миссис Уилер вместе с халатом, от которого Эдди поначалу пытается отказаться, но мать Нэнси оказывается непреклонна:       — Поверь мне, Эдди, — я же могу тебя так называть, да? Так вот, Эдди, дорогая, в халате тебе будет удобнее всего: он не сковывает движений и не заденет ни лицо, ни волосы, когда ты будешь снимать его… — и Эдди сдаётся как перед её железными доводами, так и перед настойчивым, но мягким, почти ласковым тоном. Скорее всего, исключительно потому, что не привыкла, что взрослые женщины говорят с ней так…       Эдди всё-таки смахивает успевшие подсохнуть и неприятно стягивающие щёки слезинки и нерешительно берётся за новый комплект белья — к счастью, она не забыла выстирать его накануне. Кажется, это её первый настоящий женский комплект, а не лифы самого большого размера из отделов одежды для подростков, которые в последние пару недель все резко становятся малы и безжалостно перерезают грудь — но не носить лифчик, по своему обыкновению, она уже тоже не может: ставшая невероятно чувствительной, грудь не выносит прикосновения большинства её футболок, за исключением совсем изношенных, и старые топики не по размеру хоть немного, но спасают.       Эдди фыркает, вспоминая, как отчитывала её Уилер в магазине белья, куда они зашли после комиссионки. В ход пошла статистика различных заболеваний, преимущества грудного вскармливания и, кажется, даже принципы справедливой торговли, — Эдди от тирады о важности ношения белья по размеру отключилась довольно быстро, только кивала в нужных местах, а вот Бакли от упоминания разных болячек явно стало не по себе. В конце концов, Эдди согласилась купить несколько комплектов специального белья, думая про себя, что Нэнси Уилер вела себя так, будто не только сама родила и вырастила с полдюжины детей, но и неоднократно стала бабушкой.       Извернувшись, Эдди с трудом застёгивает на спине крючки лифчика (и вспоминает фразу Нэнси «Для кормления пока покупать не будем, но у этого достаточно эластичные чашки») и легко щёлкает резинкой трусов с высокой талией, бледно-голубых, в тон верху, украшенных узкой полоской кружева. В чём-то Уилер всё-таки оказалась права — они гораздо удобнее тех, что она половину недели таскала у Стива, когда начала замечать, что её собственные скручиваются неприятными валиками. И, безусловно, красивее: запотевшее зеркало размывает отражение, скрывая всё, на что Эдди избегает смотреть, но тонкий силуэт, при виде в анфас ещё остающийся неизменным, увидеть вполне можно.       Эдди поворачивается боком, оценивающе разглядывая едва наметившийся животик. Так странно — джинсы, обрезанные и ушитые по кости, уже не сходятся, а в отражении почти ничего не видно.       На фотографии тоже было видно плохо — в воскресенье, сразу после завтрака, Стив всё-таки сделал на притащенный откуда-то с чердака старый «Полароид» первую фотографию, и Эдди даже не особенно сопротивлялась — правда, следила, чтобы футболка на спине не слишком задиралась.       — В идеале ещё двадцать девять, — непонятно улыбнулся он, максимально аккуратно — для себя — выводя в углу снимка дату и цифры «11», и Эдди затопило ужасом пополам с чем-то, чему она не могла — или боялась? — дать название. Потом они готовили обед, Стив показывал необычные режимы работы стиральной машины («Это «деликатные ткани» — шерсть, шёлк, нижнее бельё, это для чего-то типа постельного, с эффектом кипячения»), ели пирог и вместе недоумевали, зачем вообще забегала Бакли, и всё ощущалось до боли обычным и домашним — как поношенные спортивные штаны Харрингтона, которые она носила уже почти неделю, — и это пугало куда больше неловкости первых пары дней. Правда, прерванный Нэнси в четверг поцелуй грозовой тучей, обещающей прорваться ливнем, висел между ними, но никаких попыток повторить Стив не делал, он, казалось, даже прикосновений стал избегать, а сама Эдди с иронией думала, что с её стороны шагов было сделано уже в избытке…       Что ж, сегодня им точно придётся целоваться, возможно, не раз. В конце концов, поцелуи на публику у них выходят неплохо. Эдди набрасывает на плечи халат, затягивает пояс и поправляет врезавшуюся лямку лифчика, когда в ванную, постучавшись, заходит миссис Уилер.       — Волнуешься? — говорит она с мягкой улыбкой, и Эдди ловит себя на мысли, что ей не хочется грубить или язвить.       — Не понимаю пока, — отвечает она максимально честно, дёргая плечами под халатом. Махровая ткань цепляет кожу.       — Можем остаться в комнате Нэнси или спуститься вниз, — миссис Уилер окидывает Эдди внимательным взглядом, их глаза на одном уровне, но женщина из-за пышной укладки кажется гораздо выше. — Если что, дома только мы, Нэнси ушла гулять с Холли, а Тэда не будет до вечера.       — Тогда давайте вниз, — Эдди пожимает плечами. — Вы же собираетесь рисовать у меня на лице, а там явно свет получше…       Кухня Уилеров и вправду залита солнечным светом. В такое время — часы показывают начало двенадцатого, неужели она провела в душе почти час? — она тут ни разу не бывала. Карен устраивает её на табурете, извиняется, что нет ничего более удобного, и спрашивает:       — Какую причёску ты бы хотела?       Эдди прикусывает губу. По-настоящему — если не брать желание оказаться за пару сотен миль от Хоукинса — ей хотелось бы просто идти с по-обычному распущенными волосами, но ситуация и так уже слишком вышла из-под её контроля, поэтому она просто едва слышно вздыхает и говорит:       — Что-то типа низкого пучка или узла, и чёлку обязательно оставить.       — Хорошо, дорогая, — Карен легко касается её волос, и Эдди вздрагивает. — Ты не могла бы тогда приспустить халат с плеч?       Эдди выполняет просьбу, не думая, и по замершей на её затылке руке понимает, что, кажется, открыла слишком много кожи. Спустя несколько мгновений тишины миссис Уилер подтверждает это, едва слышно шепча:       — Бедная девочка… — В её голосе слышится искреннее сочувствие, ни капли брезгливости или ужаса. — Они… не болят? Ничего, что я?..       — Не болят, не переживайте, — Эдди позволяет себе сдержанно улыбнуться, хотя собеседница и не видит её лица. — Это только выглядит… неприятно.       Страшно. Уродливо. Омерзительно. Отталкивающе.       «Какое уродство, — всегда говорила тётя Пэм. — Как же ты с таким будешь перед кем-то раздеваться?» Неудивительно, что Эдди очень быстро начала отвечать: «Никак». Ведь какая разница, что вся её спина изрыта шрамами — напоминанием о той аварии, если их всё равно никто не увидит?       Однако реакция незнакомого человека удивляет и если не внушает надежду, то слегка успокаивает. Карен не разражается потоком оханий и фальшивого сочувствия, как некоторые врачи или соцработники, она просто деловито перебирает волосы Эдди, всё ещё влажные и тяжёлые, и уверенным тоном говорит:       — Тогда и вправду лучшим решением представляется низкий узел, ну и выпустим и завьём несколько прядей. Годится? — на яркую улыбку миссис Уилер просто невозможно не ответить. — А теперь расслабься и постарайся не тянуться головой за расчёской…       Под лёгкими прикосновениями к голове Эдди, кажется, теряет счёт времени, а в мыслях становится восхитительно пусто. Миссис Уилер порхает вокруг неё, жонглируя заколками и шпильками, порой шумит феном или достаёт откуда-то устрашающе выглядящие щипцы. По тому, как волосы начинают слегка оттягивать голову, Эдди понимает, что обещанный узел готов или почти готов.       — Какая ты красавица! — Карен Уилер окидывает её взглядом, и в её глазах Эдди видит почти материнскую гордость, от чего в груди становится тяжело и горячо. Хорошо, что они ещё не приступили к макияжу… — Поэтому сильно красить я тебя не буду, только глаза подведём, к тому же они у тебя и так яркие. Закрой, пожалуйста, глаза…       Эдди послушно выполняет просьбу, стараясь не морщиться и не чихать от лёгких прикосновений к лицу чего-то мягкого и щекотного. Она размышляет, стоит ли предупредить миссис Уилер, что от обычной косметики у неё слезятся глаза, или понадеяться, что та красит её тем же самым, что и Нэнси на обед с родителями Стива, — тогда всё прошло… приемлемо — во всяком случае, если смотреть с точки зрения косметики, которая размазалась только вечером.       Эдди чувствует, что, несмотря на неудобный стул и щекотные касания, вот-вот начнёт дремать, когда хлопает дверь и раздаётся заливистый детский смех. Наверное, это вернулась с прогулки Нэнси с младшей сестрой, Хоуп… нет, всё-таки Холли.       — Ой, я бы тебя не узнала! — доносится откуда-то сбоку, и Эдди скорее чувствует, чем слышит, как приглушённо фыркает миссис Уилер. Сама она не знает, как на такое реагировать. — Мама, ты волшебница! Или нет, фея-крёстная!       — Как в «Золушке»? — колокольчиком звенит детский голос.       Эдди поджимает губы, стараясь не думать, что сама Нэнси, которая повезёт её в мэрию, таким образом должна считаться очень усатой крысой из крысоловки. Хотя в мультфильме вроде такого не было, хотя она не была уверена: слишком давно смотрела.       — …Так, губы, пожалуй, накрасим позже, а сейчас пообедаем, — Карен отстраняется, и Эдди робко приоткрывает будто бы потяжелевшие от туши ресницы. — Держу пари, ты умираешь от голода?       Эдди уже открывает рот, чтобы отказаться, но её выдаёт бурчание в желудке. Хоть бы сквозь косметику не было видно, как она краснеет! Миссис Уилер понимающе улыбается.       — Когда я носила Нэнси, я могла бы жить возле холодильника… ну или в отделе со снэками. Удивительно, что при этом она родилась такой маленькой.       — Это началось дня три назад, — неожиданно для себя отзывается Эдди. — До этого всё было, ну, более или менее обычно, а сейчас я постоянно черт… ужасно голодная…       — Ну, ты приближаешься ко второму триместру, не так ли? — миссис Уилер ставит на стол форму для запекания, прикрытую фольгой. — Нэнси, проследи, чтобы Холли хорошо помыла руки, и мы вас ждём.       — Одиннадцать недель, — Эдди плотнее запахивает на груди халат, стараясь не задеть воротником волосы. Отвечать матери Нэнси неожиданно легко, почти как доктору Коэн. Наверное, потому, что она так же, как доктор, всё понимает лучше самой Эдди. Миссис Уилер, будто в ответ на её мысли, раскладывает лазанью по тарелкам и вскользь замечает:       — Знаешь, некоторые вещи иногда проще обсудить с чужим человеком. Так что, если не хочешь чем-то делиться с мамой, но чувствуешь нужду поговорить, имей в виду меня.       — Я сирота, — Эдди силится улыбнуться, но безуспешно. Слова миссис Уилер что-то задевают глубоко внутри, там, куда она не пускала никого — но куда в последнее время все вламываются с разной степенью бесцеремонности… или всё снова можно свалить на гормоны?       — Прости, пожалуйста, — Карен внезапно порывисто обнимает её, и Эдди, мгновение поколебавшись, тоже робко дотрагивается до её спины. — Я не знала.       — Ничего, — Эдди запрокидывает голову, пытаясь одновременно сморгнуть навернувшиеся слёзы, — восемь с лишним лет прошло.       — Тушь водостойкая, — миссис Уилер издаёт странный звук, что-то среднее между всхлипом и смешком. — Но лучше всё-таки этим не злоупотреблять. ***       — Ты совсем как принцесса! — восторженно шепелявит детский голос, когда Эдди в очередной раз оглядывает себя в зеркале. — Или как моя кукла, вот!       Устами младенца, как говорится. Коллекционное издание, свадебное.       Но Эдди чувствует себя по-иному, чем месяц назад перед обедом с будущими родственниками. В этот раз в зеркале, при всей кукольности, всё-таки она. Что является причиной: «эльфийское» платье, причёска, по факту представляющая собой облагороженную версию того, что она сама периодически сооружала при помощи попавшегося под руку карандаша, или макияж, похожий на её повседневный, но выполненный умелыми руками и косметикой, которая стоила как половина её трейлера, — она не знает, но в кои-то веки позволяет себе не рефлексировать. В конце концов, за этот месяц изменилось слишком многое.       Она переступает с ноги на ногу, пытаясь найти наиболее устойчивое положение. Если в её детстве платья иногда случались, то туфель Эдди не носила, кажется, никогда в жизни, и едва ли дюймовый каблук кажется ей практически ходулями, пусть он и довольно устойчивый, а далеко ходить ей всё равно не придётся.       Они нашли их в дальнем углу неприметного обувного магазинчика, в секции старых свадебных моделей. «Слишком незатейливые», — поджала губы продавщица, но Эдди было всё равно: они были новыми, после примерки показались удобными и вписывались в бюджет, который она была готова выделить на покупку «одноразовой одежды». «Мэри-джейн» — так назвала модель Уилер — Бакли, как выяснилось, к классической женской обуви была равнодушна, и Эдди удивлённо уточнила:       — О, типа как девушка Человека-Паука?       — Ты знаешь, кто это? — подозрительно покосилась на них Робин, когда Нэнси согласно кивнула, и Эдди только устало закатила глаза:       — Я королева фриков Хоукинс-хай, а возможно, и всего Хоукинса. Конечно, я не могу этого не знать…       Воспоминание заставляет Эдди растянуть губы в улыбке. Бывшая королева. Не свергнутая, добровольно ушедшая в изгнание…       Чтобы разделить его с — просто — королём Хоукинс-хай? Который явно недолюбливает свой титул — в то время как она сама несла свой с гордостью.       В такие моменты Эдди ненавидит свою неуемную фантазию и выверты собственного подсознания.       Зато, в каком-то смысле, для Харрингтона это даже не мезальянс.       Она хрипло смеётся и снова смотрит на себя в ростовое зеркало. Рука тянется к шее, чтобы по привычке обвести контур медиатора, который так заземлял и успокаивал её во время обеда с родителями Стива, но Эдди одёргивает сама себя: она уже неделю не может его найти. Она помнит, как острые края врезались в пальцы, когда она пыталась прийти в себя на веранде трейлера, как старалась сделать вид, что она в порядке, когда дядя Уэйн и Стив, с одинаково обеспокоенным выражением лиц, выглянули из двери, встревоженные её долгим отсутствием, как Харрингтон чуть ли не упал на колени в пыль у её ног, пытаясь поймать её взгляд… Наверное, она тогда машинально сунула цепочку в карман джинсов… или куда-то в свёртки и коробки с вещами.       Потерять медиатор Эдди не хотелось бы, пусть он и не представлял никакой ценности, купленный за смешные деньги исключительно из-за цвета — в пару к ее «малышу». Наверное, надо поискать получше. Ещё можно спросить у дяди — велика вероятность, что Эдди просто выронила медиатор в уже пожухшую, несмотря на конец мая, траву.       Хорошо, что она хотя бы не потеряла кольцо. Сегодня она сменит его на что-то другое — если она правильно понимала изощрённые, но абсолютно непрозрачные намёки Робин Бакли, там должно было быть что-то выдающееся. Эдди задумчиво смотрит на свою левую руку — короткие круглые ногти не выглядят празднично или хотя бы минимально изящно, хорошо, что хотя бы порезов и пластырей нет.       — Ну что, ты готова? — в зеркале за её спиной возникает Нэнси Уилер, в изящном пастельно-зелёном платье с рукавами-фонариками. — До мэрии ехать недолго, но лучше не опаздывать.       Эдди согласно кивает, осторожно, чтобы не обрушить конструкцию, сооружённую на её затылке миссис Уилер, затем делает несколько неуверенных шагов к выходу из дома и неуклюже замирает на пороге. Ей становится не по себе, будто она внезапно оказывается в кошмаре посреди людной улицы — совершенно голая, и все смотрят на неё и тычут пальцем…       — Эдди, с тобой всё в порядке? Голова кружится? Давление? Всё нормально, только дыши…       Эдди рвано вдыхает и прикусывает губу, наплевав на то, что может размазать помаду.       — Я не могу так. Я… чувствую себя голой. Не носила юбки лет с восьми, поэтому… Меня ужасно угнетает, как трутся друг об друга мои голые коленки.       Эдди делает попытку свести всё к шутке, но наталкивается на острый взгляд Нэнси:       — А почему перестала? Разонравилось? Или стало неудобно?       — Нет, — Эдди дёргает одним плечом, — просто выяснила, что добрым дядям в штаны тяжелее залезть, чем под юбку, а если ты одета как пацан, многим на тебя вообще становится наплевать.       — Что? — Нэнси округляет глаза и прижимает маленькую руку к губам. — Какой кошмар, Эдди! А твои родители?       Эдди с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Ох уж эти милые домашние девочки…       — Ну, носить что-то со штанинами мне посоветовал кто-то из них, так что они очень помогли, да.       Уилер выглядит шокированной, так что Эдди даже сначала думает, что не надо было вываливать на неё всё сразу. Однако та быстро приходит в себя — ну конечно, как только придумывает очередной план.       — Холли, детка, — подзывает Нэнси младшую сестру, которая греет уши, думая, что её не замечают. — Поднимись ко мне в спальню и принеси розовые леггинсы из комода. Это очень срочно, понимаешь?       — Понимаю, — серьёзно кивает девчушка. — Это тоже пиздец? — деловито уточняет она, и Эдди от неожиданности закашливается.       — Ещё какой, — говорит она, отсмеявшись. — Только маме не говори, лады?       — Лады, — Холли, хихикая, убегает наверх, и Эдди бросает на Нэнси виноватый взгляд:       — Она это от меня подцепила?       — А-а, нет, — Нэнси улыбается. — Ну, если только косвенно.       Конечно, Эдди ничего не понимает, но успокаивается: хоть тут она не учила ребёнка плохому — в отличие от супергероини, словарный запас которой она точно пополнила минимум полудюжиной матерных слов. Холли возвращается вприпрыжку, таща за собой что-то приторно-розовое, Нэнси забирает непонятный предмет и протягивает его Эдди:       — Надевай.       — В смысле? — Эдди недоумённо смотрит на леггинсы, совершенно не понимая, чем они могут ей помочь. — Вместо платья?       — Мансон, не тупи! — Нэнси смотрит таким взглядом, что Эдди не удивится, если сейчас она пошлёт сестру за пистолетом — или обоими. — Твоя проблема в коленках. Леггинсы — под юбку, Эдди, не вместо! — создадут для твоего мозга иллюзию, что ты в брюках.       Это может сработать. Эдди тяжело вздыхает, но вспоминает, что всё это, весь маскарад — ради её дяди. Он заслуживает думать, что у племянницы всё складывается, как надо. Чертыхаясь и чуть не оборвав кусок кружева с подола, она залезает в леггинсы Уилер, оправляет юбку и снова смотрит на себя в зеркало.       — Теперь всё ещё и по правилам, — удовлетворённо оглядывает её Нэнси и уточняет в ответ на вопросительный взгляд. — Тебе не хватало «заёмного».       И точно, Эдди слышала про такую традицию — что-то про старое, новое и прочую чушь.       — Ну что, лучше? — спрашивает Нэнси, когда Эдди, перебрав весь свой немаленький запас ругательств, наконец-то расправляет юбку по заднему сиденью машины, чтобы не помять. До мэрии ехать буквально десять минут, ещё и с Нэнси, которая водит даже чересчур аккуратно, но Эдди всё равно чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, и делает пару глубоких вдохов. — Ты же знаешь, что ты в безопасности с нами? И ты всегда в безопасности со Стивом.       Уилер пытается поймать её взгляд в зеркале заднего вида, но Эдди отводит глаза и улыбается против воли — с неожиданной мягкостью. Наверное, без косметики было бы видно, как она покраснела.       — Тоже безопасное пространство, да? Ты не поверишь, Нэнс, но именно поэтому я сейчас здесь, а не бегу в сторону канадской границы…       Они приезжают одними из последних — судя по припаркованным машинам. Джефф и дядя Уэйн курят на лестнице, рядом с ними мнётся Джонатан Байерс. Эдди невольно задумывается, выполнила ли Уилер своё обещание поговорить с ним, но закончить мысль не успевает.       — Мансон, это просто отпад! — визжит где-то сбоку Джози и почти сбивает её с ног, едва Эдди успевает выгрузиться из машины. — Я всегда знала, что ты красотка!       — Моей девочке не нужна мишура, чтобы быть красивой, — дядя Уэйн смотрит на Моррис с лёгкой укоризной. — Но ты и вправду потрясающе выглядишь…       Эдди просто надеется, что тушь миссис Уилер выдержит ещё немного.       А дальше всё сливается в калейдоскоп отдельных картинок: Джонатан фотографирует её с дядей, Джефф передает привет и тысячу извинений от Фрэнка, который не смог прийти, Джози пытается сунуть ей в руку какое-то объявление, но читать некогда, и Моррис, ругнувшись, бормочет что-то типа «ладно, потом», в углу комнаты ожидания Робин о чём-то шушукается с Гарриет, в другом непонятная компания средних лет пьёт шампанское и громко то ли проклинает молодых, то ли желает им счастья — и Эдди не сразу понимает, что не хватает второго главного действующего лица, а на парковке — бордового БМВ.       Часы, вычурные, с вензелями, показывают без четверти четыре, время ещё есть. Стив просто опаздывает, такое бывает. У него может закончиться бензин или не завязаться галстук, он может попасть в пробку или пропускать особенно длинную процессию из семейства опоссумов… Не говоря уже о всегда существующей вероятности, что о себе напомнит ебанина из потустороннего Хоукинса.       Эдди с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. Интересно, что будет считаться большим невезением: что апокалипсис, пусть и локальный, случится в день её… свадьбы, да, блядь, это называется свадьба, запомни уже и не бойся слов, ты никогда их не боялась, так почему вдруг начала? — или что её просто бросят у алтаря… или у чего там можно бросить на гражданской церемонии?       Эдди малодушно выбирает апокалипсис.       Ведь если она не может доверять Стиву Харрингтону — с дурацким кольцом и дурацкой заботой, притащившему витамины из самого Блумингтона, вдохновлённо излагающему всем официальную версию их «легенды» и обстоятельно записывающему в блокнот с некогда белой обложкой подлинную историю, то флиртующему с ней так же естественно, как он дышит, то краснеющему и прячущемуся в ванной… — если не доверять ему, то может ли она верить вообще хоть во что-то?       Эдди в очередной раз закусывает губу и бросает взгляд на странные часы. До назначенного им времени ещё семь минут, шумная компания с шампанским только что переместилась в зал регистрации. Эдди никогда не была на свадьбах, а в редких фильмах, которые смотрела, гражданские церемонии не показывали, поэтому она не имеет ни малейшего представления, сколько это всё должно длиться и как проходит. Её гости, окружившие её и сначала будто говорившие все одновременно — за исключением Байерса, о его наличии говорила только вспышка фотоаппарата и щёлканье затвора, — потихоньку замолкают и тоже нервно поглядывают на часы. Нэнси куда-то уходит — кажется, искать телефон.       В любом случае, времени недостаточно.       Без двух минут четыре Эдди понимает, что Стив не приедет. Её медленно начинает затягивать в пустоту, где не нужны ни глупая причёска, ни эльфийское платье, ни каблуки. Она выдёргивает длинную шпильку, позволяя тяжёлой пряди упасть на шею, наклоняется, чтобы расстегнуть туфли — она дойдёт до чьей-нибудь машины босиком, не впервой, знать бы ещё, куда она может ехать после такого, — когда слышит знакомый гул двигателя.       — Ух я ему покажу, — Робин, стремительно выбегающая из комнаты ожидания, даёт ей понять, что слух её не обманывает — или обманывает не только её. — Я, блядь, чуть не поседела…       Пустота медленно отступает, в мир возвращаются звуки и краски. Эдди глубоко вдыхает, не зная, куда девать руки. Что в таких случаях делают нормальные невесты? Нога в расстегнутой туфле подворачивается, и, чтобы не упасть, она вынуждена ухватиться за стену.       Ответ приходит неожиданно. Нормальные невесты занимают руки тем, что держат в них букеты. Ладно она сама, но почему ни Нэнси, ни миссис Уилер, ни Бакли, заморочившаяся по поводу украшений для дома и знающая про подвязку, не вспомнили про букет?       — С какой несчастной козы ты снял ленточку, которую называешь бабочкой? — яростным шёпотом ругается Робин где-то возле двери, и Эдди хочется истерически рассмеяться.       С другой стороны, истерический смех лучше, чем просто старая добрая истерика, верно ведь? Она отворачивается от стены, на которую пялилась всё это время, только чтобы не видеть стрелки часов, и утыкается взглядом в белую рубашку и криво завязанную «бабочку» — и правда выглядящую пожёванной.       — Немедленно скажи Эдди, как она красива, дингус, или я перестану с тобой разговаривать, — как сквозь вату, доносится голос Робин.       Вряд ли в силах Бакли исполнить эту угрозу и покарать молчанием хоть кого-то. Ну а в смысл первой половины фразы можно не вдумываться…       Стив замирает в двух шагах от неё, кажется, с приоткрытым ртом, потом откашливается — но продолжает молчать. Эдди переводит взгляд с его «бабочки» чуть выше, ловит взгляд карамельных глаз — и понимает, что ей всё-таки есть во что верить.       — Пожалуй, я это зачту, — удовлетворённо говорит Робин где-то за его спиной.       — Прошу прощения, я опоздал…       — «Бабочка» и вправду так себе, — они начинают говорить одновременно и одновременно же замолкают. Эдди кивает, позволяя Стиву продолжить, когда из двери зала для церемоний вываливается компания с шампанским — правда, уже без шампанского, так что Эдди не знает, можно ли их так обозначать. В голову лезут мелкие и очень глупые мысли.       — Просто, знаешь, я не думал, что найти что-то лиловое и при этом нормальное будет так сложно… В общем, это тебе.       Эдди переводит взгляд на то, что Харрингтон держал в руках всё это время. Он протягивает ей букет плотных белых тюльпанов, украшенный веточками лаванды, неожиданно тяжёлый. Белый и лиловый, ну надо же. Ногти стучат о специальную пластиковую капсулу — наверное, для воды. Эдди зарывается лицом в упругие лепестки, краем глаза отмечая очередную вспышку фотоаппарата. Запах лаванды почти перебивает тонкий аромат тюльпанов. Пахнет… домом.       И кондиционером для белья Стива Харрингтона.       — Мне сказали, что лаванда приносит в дом счастье, благополучие и… — Стив запинается, из-под растрепавшихся волос видны покрасневшие кончики ушей.       — Харрингтон, Мансон, на шестнадцать ноль ноль, — доносится из-за двери, и он не договаривает, хватая Эдди за руку и буквально таща в зал. Они предъявляют айди-карты, расписываются в каких-то документах, а потом занимают место перед массивным столом. Комната небольшая и была бы тёмной из-за шкафов по периметру, если бы не окно во всю стену, через которое пробиваются косые солнечные лучи. Взгляд Эдди подмечает мелочи типа выпавшего из чужого букета цветка, лежащего на стуле, или засунутой за шкаф бутылки шампанского. Рука Харрингтона в её руке неожиданно горячая и сухая, а вот она сама едва сдерживается, чтобы не вытереть вспотевшие ладони об юбку.       — Мэм, убедительно прошу вас прочитать имя невесты заранее, во избежание конфузов, — вполголоса и очень настойчиво говорит Нэнси, передавая чиновнице документы. Если с журналистикой не сложится, она станет идеальным организатором… всего, что угодно. Пожалуй, за исключением спасения мира.       — Не все обладают твоими талантами, Стиви, — хихикает Эдди по-девчоночьи, бросая на Стива быстрый взгляд. Он улыбается в ответ и крепче сжимает её руку. Ей неожиданно становится невероятно легко, так, как не было ни разу с самых пасхальных каникул — с того осеннего дня восемьдесят первого? или так легко ей не было никогда в жизни? — легче даже, чем после УЗИ или их скандального поцелуя возле школы.       Эдди, Боадикка Элеутерия, урождённая Мансон, проживая последние минуты под этой фамилией, внезапно осознаёт одну простую вещь.       Её безопасным пространством является не кровать и даже не спальня. Её безопасное пространство — это сам Стив Харрингтон.       Это удивительно, парадоксально, нелогично — но это так.       И она хочет и самой стать для него — и для их проклятья, отродья, малинки, какие там ещё обозначения предлагал Стив? — таким же безопасным пространством.       «Дать тому, что у нас получилось, того, что не хватило нам самим».       Эдди теперь может дополнить. И дать это всё друг другу тоже — ведь никогда не поздно получить комфорт, тепло, безопасность, ощущение собственной значимости и ценности…       Задумавшись, Эдди пропускает почти всю речь чиновницы, отмечая только костюм вырвиглазного оттенка салатового — вероятно, для создания праздничной атмосферы. Ей хочется смеяться. В себя Эдди приходит только после настойчивого покашливания слева — кажется, там стояла Нэнси.       — Ещё раз повторяю, Боадикка Элеутерия Мансон, — женщина справляется с её именем без запинки — но, кажется, произносит его не в первый раз, — ты согласна взять в мужья Стивена Питера Харрингтона?       — Чтобы вот это вот всё, помнишь? — добавляет Стив, перебивая чиновницу, и Эдди наконец-то отвечает:       — Да, — и добавляет едва слышно, — во всех возможных мирах…       — Властью, данной мне законом штата Индиана и Соединённых Штатов Америки, объявляю вас мужем и женой. Обменяйтесь кольцами, и можете поцеловать невесту…       Сбоку материализуется Робин с маленькой коробочкой: «С подушечки я бы их обязательно уронила», и Эдди, почти не глядя, вытаскивает оттуда кольцо побольше и надевает на протянутую руку.       — «Во всех возможных мирах?» — Стив мягко улыбается и нежно заправляет за ухо Эдди прядь волос, выбившуюся из причёски, затем берёт её за руку. Эдди смотрит, как он снимает с её безымянного пальца кольцо настроения, чтобы надеть что-то искрящееся. Получается не сразу: он ещё держит свёрнутую в трубку бумажку — наверное, свидетельство о браке. — А я так и не придумал нормальную свадебную клятву…       «А как же «вот это вот всё»?» — хочет спросить Эдди, но не успевает, потому что Стив, в соответствии с данным разрешением, целует её — снова на глазах у кого-то, как тогда, возле школы, и даже звуки чем-то похожи: на фоне, конечно, не A-HA, но взвизги то ли Джози, то ли Робин тянут на фальцет Харкета. Сквозь полуприкрытые веки она видит очередную вспышку — Джонатан знает своё дело. А потом вроде бы Гарриет достаёт из сумки хлопушку и с оглушительным грохотом взрывает её, засыпая всё вокруг конфетти. Стив вздрагивает, заканчивая поцелуй, оставляя её разочарованной — пусть даже совсем немного.       — Молодые люди, пиротехника у нас запрещена! — верещит чинуша, и они, будто по команде, толпой вываливаются из кабинета, причём Эдди краем глаза замечает, что Робин подхватывает под руку несколько растерявшегося среди молодёжи дядю Уэйна. Ей становится неловко — она почти не обращала на него внимания всю церемонию — но думать об этом некогда: Гарриет, на которую иногда находило бунтарство, запускает в воздух ещё одну партию блестящих разноцветных кружков, и, кажется, чиновница кричит, что вызовет охрану…       — Хорошо, что мы всё заполнили заранее, ещё в апреле, — выдыхает Стив, когда они выбегают на крыльцо. Гарриет с боевым кличем — наверняка каких-нибудь амазонских пигмеев, как она любит, — запрыгивает в свой огромный допотопный пикап, и Бакли, к удивлению Эдди, присоединяется к ней, а не к Уилер. — Всё, что надо, у нас на руках, так что Эмерсон может развлекаться, как хочет. — Он хлопает себя по нагрудному карману. Сзади раздаётся свист, и Стив прибавляет шагу, Эдди буквально повисает на его руке. «Бабочка» окончательно развязывается, чёлка, некогда тщательно уложенная, облепляет лоб, а сама Эдди чувствует, как её затылок щекочут пряди из разваливающегося от бега пучка. Хорошо, что ей везёт и она ни разу не подвернула ногу. Где там Джонатан Байерс, когда он так нужен?       Громко хохоча, они буквально вваливаются в машину, Эдди кидает букет на переднюю панель и, не думая о сохранности платья, подтягивает ноги на сиденье, из-под подола показываются розовые, как жвачка, леггинсы. Стив нервно крутит ключ зажигания. Кажется, никакие охранники их не преследуют, но они всё равно трогаются с места рывком. Бимер издаёт очень странный звук — что-то типа дребезжания, и Стив бросает на Эдди недоумённый взгляд.       — Да, они привязали к машине жестянки, — кивает она в ответ на немой вопрос. — Отпугивает злых духов. Очень в тему в Хоукинсе, — Эдди откидывается в кресле и снова берёт в руки букет. — Я не думала, что ты запомнишь…             Стив непонятно косится на неё и дёргает плечом.       — Белый и лиловый. Боадикка Элеутерия. 17 февраля. 21 декабря — но со знаком вопроса. Я ничего не забыл важного?       — Второго июня если только? — Эдди снова чувствует себя так, будто внутри переливаются огромные мыльные пузыри. Они въезжают на подъездную дорожку одними из последних — там уже есть два пикапа, дяди Уэйна и Гарриет, и Форд Джеффа, в котором наверняка ехала и Джози. Стив тормозит возле гаража, Эдди, чертыхаясь, вылезает из машины, наступив на подол платья, и пытается размять затёкшую ступню, когда земля неожиданно уходит у неё из-под ног, а дыхание перехватывает.       — Харрингтон, ты дурак! И поставь меня немедленно! — взвизгивает она, с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить Стива букетом — но ей всё-таки слишком жалко цветы…       — Может быть, я и дурак, но в Хоукинсе слишком много злых духов, — ухмыляется Стив и слегка будто подкидывает её, берясь удобнее. — Миссис Харрингтон.