Часть 1

В борта тяжело плещет вода. В свинцовом море весла еле ворочаются, от воды тянет холодом. Носа уже не чувствуется, а руки, чинно сложенные на коленях, посинели. Подышать бы на них или сунуть под мышки, но Блэкам выказывать слабости не к лицу. Не при них. Не при этих. За спиной вытягивается в тонкую нитку берег, а серый замок все еще далеко. Лодка словно зависла между серым небом и серым морем, и напрасно гребцы с натугой машут веслами. Так бы и остаться здесь: пусть холодно, но пахнет солью. Однако лодчонка продолжает ползти по волнующейся глади. Будто снова в Хогвартс, снова первокурсники с вечным страхом в глазах: что ждет впереди? Неизвестность всегда пугает. Выходит, сейчас бояться нечего: все известно заранее. Твой путь кончается здесь. Не оглядывайся, Белла. Да ты и не оглядываешься. Берег далек. Лодка тычется носом в песок — приехали. «Вставай», — командует старший из конвоя. Ноги не то замерзли, не то затекли, и голова кружится от качки. «Быстрее!». Неловкое приземление, почти падение, рука уходит в песок, полный воды. Инкарцеро они сняли на подходе к берегу: здесь чары уже ни к чему, здесь тебе не школа — свобода. Все шутишь, Белла? Охрана подгоняет, каблуки глубоко проседают, приходится подбирать мантию, чтобы не наступить на подол. Рука, испачканная песком, — на отлете, прикасаться ей к одежде не хочется. Нужно было сполоснуть в море. Попробовали бы не разрешить. Песок под ногами сменяется каменистой тропой. Редкие пучки горькой травы да какой-то низенький колючий кустарник — вот и все украшение этих мест. Ими ты будешь любоваться из окна своей камеры. Если из этого окна будет виден берег. Если в этой камере будет окно. Если ты захочешь в него смотреть. Захочешь, конечно. Том говорил: все хотят. Ему можно верить, в таких вещах он не ошибается. Вот и ворота. Охранные чары ласково перебирают жилки-косточки. Это при входе; а попробуй направиться на выход, разберет так, что мало не покажется. Кто-то говорил, остается кучка мяса, словно для своры борзых разделанная, и кости отдельно, на сладкое; другие рассказывали, что просто наизнанку выворачивает, потому и крови столько. Сильные чары, не чета министерским и даже своим, в Лестрейндж-холле. — Вперед! Кабинет-каморка, еще один досмотр, проверка бумаг, необходимые подписи. Конвоиры уходят назад: через ворота, по тропе, к лодке, к сотням затяжных гребков к далекому берегу. Тебя ждет тоннель-коридор. За ним — азкабанский двор, квадратный, колодцем в небо. Шаги долго летят вверх, рикошетя от стен, и тают в серых тучах. Прямая спина, будто доска привязана, голова вздернута невидимой уздой, каблуки отбивают ритм по унылым плитам. Блэки не ломаются. Снова коридор, полутемный, чадящие факелы, затхлый запах — дементоры? Поворот, ряды камер, забранных решетками, серый день киселем вливается сквозь узкие окна. Одни заключенные висят на решетках, разглядывают новоприбывшую, другие даже не поднялись с узких кроватей. — Здесь. Решетчатая дверь отъезжает в сторону, шаг вперед, другой, третий. Дверь с лязгом закрывается за спиной. Грохот главных ворот почему-то не остался в памяти. Может, его и не было? Обильная, сочащаяся из петель смазка, или Заглушающие чары, или… Или об этом просто не хочешь помнить. Неважно. Вот твой новый дом. Улыбнись, Белла. Песок на руке высох и давит на кожу под ногтями. * * * — Я не стану есть эту дрянь! Поддетая носком ботинка миска летит в угол, звеня, оставляя темный след пролитого супа. — Беллатрикс, это вы? Тишина. Нужно взять себя в руки. Подойти к решетке, повернуть голову. Не прикасаться, не вжиматься в прутья, сокращая расстояние. Тишина. — Родольфус? Простите, я немного расстроена здешней кухней. — Здесь всегда так, Беллатрикс, привыкайте. Родольфуса отправили на остров двумя неделями раньше. Его ровный негромкий голос теряется в тишине коридора, приходится напрягать слух. — Это досадно, Родольфус. — Я знаю, дорогая. Мы не можем этого изменить. Что значит «не можем»? Том говорил, что они могут все. Все! Ярость рвется наружу, как зверь из клетки. Сломать, растерзать, забросать Круциатусами, убить, убить, убить… Оббитые о камни стен руки болят, но больше не мерзнут. В углу холодно, но уютно, и что-то горячее течет по щеке. Это не кровь, Белла, хоть оно и соленое. Ты знаешь, что это не кровь. В глухой темноте на ощупь находишь постель и закутываешься в тонкое, как штора, одеяло. Холодно. Привыкай. Утром — распухшие сбитые суставы и стыд, через который нужно переступить. Ледяная вода стекает за шиворот. Толку от такого умывания немного, но нельзя же ходить немытой. Один кувшин на все, как хочешь, так и расходуй. Твари. Ярость свернулась змеей вокруг сердца. — Простите, Родольфус, я вчера, кажется, вспылила. — Ничего, дорогая, я вас понимаю. Он всегда тебя понимает. Так и должно быть. Окно так высоко, что встать на цыпочки недостаточно, приходится подпрыгивать. Толщина стен ограничивает обзор, удается увидеть только квадратный кусок… неба? Моря? Попрыгай еще, Белла. И, до хруста закусив губу, ты подпрыгиваешь, как мячик: вверх-вниз. Будто заклятие наложили. А ночью, проснувшись, не находишь взглядом окна, и холодная тьма наваливается, как земля на гроб. Неужели оно привиделось в коротком забытьи? Руки шарят по стене, ощупывая камни, и вечность спустя проваливаются в пустоту. Окно есть, но в нем — ни луны, ни звезд. Темень, словно в огромном желудке. Азкабан — слепой, глухой и немой великан, переваривающий приносимые жертвы, и все, что ему нужно — жрать. Он уже пробует отжевать край твоей мантии, Белла. Сухие серые губы и кривые, крепкие зубы. — Не позволю, не-е-е-ет! Визг будит уснувший коридор. Где-то далеко зажигается факел. Жидкий желтый свет льется по полу, как благословение. — Беллатрикс, вам приснился кошмар? Вы слышите меня, Беллатрикс? — Нет. — И пусть под лопатками — прутья решетки, пусть пальцы дрожат, вцепившись друг в друга, голос остается ровным. — Меня здесь нет. Наутро Азкабан снова с тобой. * * * — Когда все вернется, как было, я не буду столь мягкосердечна. Родольфус наверняка качает головой и молчит. И все молчат. — Слышите меня, вы? Кто здесь? Каркаров, Крауч, Малфой? — Малфоя нет, — отвечает кто-то. — Нет? — Смех мешается с гневом. — Визенгамот настолько справедлив и беспристрастен, что судит по толщине кошелька? — Он представил доказательства воздействия Империуса. — Голос Рудольфа пробивается сквозь общий шум. — Откуда сведения? — Я не могу сказать вам этого. — Но не можем ли мы воспользоваться… — Нет, — с полуслова понимает Родольфус. — Черкнуть пару слов — одно, способствовать… уменьшению числа заключенных — совсем другое. Никто не пойдет на это. — Шантаж? — Никто не захочет рисковать снова, едва отведя от себя прежние обвинения. Он прав. Никто по ту сторону моря не рискнет собой ради других. Это не принцип. Это Слизерин. — Можно ли выжить на одной ненависти, Родольфус? — Нам не остается ничего другого, дорогая. В его голосе улыбка. Вдалеке лязг дверей, голова, шаги. Привезли нового заключенного. Лоб почти прижимается к прутьям. Ты хочешь видеть тех, кому так же не повезло, черные провалы глаз и испуг при звуке твоего смеха. Простое и привычное развлечение. — Поиграем? — шепчешь ты в еще пустой коридор. Азкабан должен признать ровню. Зачем война, когда можно договориться? — Мы будем дружить, Азкабан? Смех, больше похожий на лай: не то наяву, не то примерещился. * * * Паучок в хитиновом панцире бежит по стене сверху вниз. Стена золотится: утро сегодня ясное. И голова ясная. — Иди сюда, паучок. Паучок не чувствует подвоха, перебирается с камня на пальцы, бежит по рукаву. Это весело. — Я назову тебя Том. — Не делайте этого, Беллатрикс. — Из какого далека доносится этот голос? — Прости его. — Паучок бежит по другой руке к локтю, скоро соскочит на кровать. — Родольфус всегда был слишком рационален. Том чертит невидимые линии, заполняя камеру собой, ходить и садиться приходится осторожно. Пробуждения теперь намного приятнее — по руке щекотно снует Том во все восемь невесомых ног. Иногда он оказывается на шее. Это беспокоит: вдруг он запутается в волосах? — Том? — если не открывать глаз, утро кажется почти терпимым. — С новым днем, Том. — Серьезно? — спрашивает Том. И сон как ледяным ветром сдувает. Резко сев на кровати — Том едва не слетает с руки, — прислушиваешься к ожившей тишине. В это трудно поверить, но ведь ты никогда не ошибаешься. — Блэк? — Кузина? — Да, это его голос, где-то здесь, неподалеку, может быть, в паре камер отсюда. Они уже начали хватать своих? — Какими судьбами, Блэк? — Ей не должно быть дела до отщепенца, но любопытство сильнее. Здешние новости ткет Том в своем углу, они красивы, но однообразны. Смех. — Каков самый страшный грех, кузина? Это даже интересно. — С точки зрения гриффиндорца? Смех. — Как ни странно — нет. Пожалуй, слизеринцы считают так же. Думай, Белла, думай. Время бежит быстрее, когда ты думаешь. Ложь? Убийство? Алчность? Все мимо. Поклонение кумиру? Тут вечные враги единодушны: кумирам подобают алтари. А когда алтарь рушится, одни остаются на руинах, а другие делают вид, что просто проходили мимо. Под Империусом. — Предательство, Блэк. Самый тяжкий грех — предательство. Тишина. — Кого же предал мой дорогой кузен? Смех. Лучше бы он промолчал. — И надолго вы в наше общество? — До конца моих дней, кузина, как, впрочем, и вы. — Вот как? — Что же он совершил? Убил министра магии? Ограбил «Гринготтс»? Впрочем, речь о предательстве. Неужели… — Так это вы крыса, Блэк? Лязг. Знакомо — так лязгает дверь, если как следует рвануть решетку. — Я знаю, кто настоящая крыса! — И это чем-то помогло? Блэк не произносит ни слова. Том ткет паутину в углу и тоже молчит. И ты молчишь, размышляя о предательстве и мести. Осталось лишь выйти отсюда. «Пожизненное», — произнес судья, но разве это можно воспринимать всерьез? Случаются ведь побеги… нет, прежде не случалось, но у Родольфуса есть друзья, есть преданные сторонники под личиной добропорядочных граждан… Должно же быть хоть что-то, что-нибудь! «Что угодно, лишь бы не оставаться здесь», — шепчут губы. Ладонь накрывает их, словно испугавшись. Если к утру Том доплетет паутину — выход найдется. Не подведи, Том. Ты никогда не подводил. Ночью всех будит протяжный вой. Блэк сходит с ума. Он долго не протянет. В углу неслышно ткется паутина — как план побега. Не подведи, Том. * * * — Доброе утро, дорогая. — Доброе утро, кузина! — с двух сторон. За ночь туман вполз в камеру, в голову, просочился в мысли. Думается с трудом. Паутина. Том за ночь соткал сложный узор, сидит в центре, легкий, настороженный, нити чуть подрагивают. Взмах руки. Узор неряшливо обвисает, Том бежит вверх по поблескивающей нити. Это не план побега, это даже не счастливый знак. Просто паутина. День разорван надвое, минуты обвисли, часы скрутились в клубки. Голова размеренно стучит в стену. — Беллатрикс! Удар. — Кузина! Удар. Здесь ты умрешь, и прапраправнук Тома сплетет покров над твоим телом. Нельзя выиграть у судьбы. Нельзя договориться с Азкабаном. Том бежит по руке. Если ничего нельзя, значит, все можно. Паучьи лапки отрываются легко. Беспомощное тельце летит в угол. — Я убила Тома! — Беллатрикс! — Я убила Тома! Слез так мало, что они не успевают добежать до подбородка, высыхают на щеках. — Что мне делать, Родольфус? — Ничего, Беллатрикс. Все случится само. У всех по-разному. — Ваша прямота порой неуместна. — Я знаю. Лежать хорошо. Ночью темно, днем светлее. Не нужно вставать, чтобы поесть или умыться. Не нужно отвечать, когда зовут. Пожизненный срок можно значительно сократить. Это зависит только от тебя. Хочешь насолить Азкабану — лежи. Не думай, не чувствуй. Можешь вспоминать, если есть о чем. Тебе — есть. Прошлое прекрасно. Туда можно сбежать, и пусть великан подавится слюной. Ты не станешь едой, разве что скукоженным сухофруктом. Дни тянутся через камеру, не застревая. Редкие звуки отступают все дальше, их уже почти не слышно. Внутри себя так хорошо: время перепуталось, можно выбирать любое. Ты внутри Азкабана, но Азкабан не внутри тебя. Простите меня, Родольфус, я собираюсь вас оставить. Закинутой за голову руке щекотно. Опустить — очень осторожно, — поднять взгляд. Это не Том, этот поменьше и наверняка помоложе. Так же быстр и суетлив. Садишься, подносишь ладонь к щеке — и, быстро перебирая лапками, паучок бежит прятаться в колтун. Пожалуй, нужно умыться. — Я назову тебя Сигнус. — Рад снова слышать вас, Беллатрикс. — Благодарю, Родольфус. Блэка не слышно, словно и нет его. Миска с супом означает обед. Она дрожит в ослабевших руках. Ты ставишь ее на колени и склоняешься над остывшей, без кружочка жира жижей. Суп настолько водянист, что в нем дрожит твое отражение. Белла? Ты? Как много людей для одной камеры. Ты подносишь ложку ко рту и сливаешься с Беллой в единое целое. Ложка со звоном падает на пол. Беллатрикс Лестрейндж отшатывается от миски, как от боггарта, и, словно впервые, оглядывает камеру. Она лишилась Беллы — так глупо, из-за ложки супа. Больше нечего поставить между ней и Азкабаном. Уроненный щит не поднять. Вот жидкий суп — меню на годы вперед, вот пыль в углу — сотни Томов, распавшихся в прах, вот на решетке — следы ржавчины, а на стенах, очевидно, — крови. Ей тридцать. Она успеет выучить каждую трещину на этих стенах, прежде чем лишится рассудка. Отчаянье свинцовой волной перекатывается через голову, заставляя хватать воздух. Боль, страх, ненависть хлещут через край, неудержимо и неконтролируемо. Проголодавшийся великан нетерпеливо звякает ножом. Беллатрикс вздрагивает. Замок отзывается дрожью предвкушения, и Беллатрикс визжит, как перепуганная девчонка. Это словно сигнал, который нельзя не понять и не услышать. И тогда приходят дементоры.