Часть 1

       Словно движимые каким-то общим безумием, они двигаются как единое целое, сплетая конечности в плотском па-де-де, колотя, царапая, посасывая, пока между ними не исчезнет заметное различие.        «Пожалуйста, возьми трубку», – взмолился Крюгер. Вечеринка закончилась, и он остался совсем один. Только в одиночестве, он снова почувствовал все то, что хотел забыть, прежде чем отключиться. «Я думаю, стоит сказать лишь одно: детка, я снова вел себя нехорошо».        С деньгами приходят проблемы, а с проблемами приходят решения. И он снова пользуется ими, забываясь, забывая, что она значит для него.        Его губы сжигают, жадно забирая кислород из легких. Это то, что ему было нужно: поднять ее с порога, прижать ее бедро к своему; довести ее до предела чувствительности, прикусить тонкую кожу до боли. Ее удары по его груди – ничто по сравнению с его желанием, жгучим желанием, которое разъедает его изнутри. Крюгер не торопится останавливать ее, пока он так искусно насилует ее рот, напоминая ей, кому она принадлежит, будто она могла забыть.        Тусклый свет падает на него, красиво подчеркивая острые черты лица. Рубашка прилипла к груди, что еще раз доказывает интенсивность его резких движений. Его карие глаза затуманены чистой похотью, хоть его намерения не могут быть более грязными, даже если Крюгер создает резкий, болезненно грубый контраст между ними. Руки без устали исследуют женское тело, освежая плотские воспоминания, чтобы сказать одно: «Я всегда хочу тебя, когда прихожу в себя».        Хрипло шепчет он, оставляя тяжёлые, но такие горячие поцелуи вдоль линии ее подбородка. И плевать на уязвимость своего признания. Она уже прекрасно знает, что стала его зависимостью, хоть и не главной. То, как он полностью отдает себя, можно почувствовать по его поспешным движениям бедрами, по тому, как он трется своей возбужденной плотью о ее естество. И багровые, совсем не нежные, но необходимые засосы на шее, простое напоминание о том, что Крюгер также берет все до последней капли, без остатка и компромиссов. Договориться с ним невозможно: капризный все делает так, как ему хочется. И он не нуждался в ее мольбах о минутном отдыхе.        Каждое мгновение дороже предыдущего. Крюгер возбужден, и он намерен найти утешение в ее объятиях, прежде чем снова потеряется на бесконечных вечеринках Лос-Анджелеса. Сейчас важна только она. Только то, как она скользит вниз по его бедру, не в силах противостоять его давлению. Крюгер хватает ее за талию, и громкий шлепок по заднице сопровождается ее визгом.        «Твои крики разжигают мои желания, и я пью до дна чашу твоих страданий», – усмехается он, и в его улыбке нет ничего доброго. Крюгера лишь на мгновение трогает то, как она в минуту слабости прижалась к его груди, а затем бросает ее на диван. Он придавливает ее своим тяжелым телом, что диван под ними скрипит от натиска точно так же, как и она сама. Крюгер срывает с нее домашний топ, и ее маленькие груди подпрыгивают, поднимая такое паршивое настроение, приподнимая уголки губ. В его руках эти бусы превращаются в игрушку в руках избалованного ребенка. Крюгер дергал, щипал, тянул во все стороны, наслаждаясь ее стонами.        В этом и заключается истина их запутанной связи, где насилие порождает преданность, а отчаяние разжигает самые темные страсти. Он переворачивает ее на живот, даже не позволяя встать на четвереньки. Без всяких церемоний снимает шортики вместе с нижним бельем. Плюет в гладкие складочки и размазывает его сразу по всему клитору. Круговые движения пальцев легко ограничиваются грубостью, они входят снова и снова, ощущая горячие стенки. Его член пульсирует в такт, ноет, требует быть внутри нее. И кто он такой, чтобы отказывать себе?        Она отстраняется от него, как от огня, чувствуя его обнаженную голову у себя между ног. Она что-то кричит, пытаясь привести его в чувство. Но его ответ пронзает ее так же, как и его член: «Ты можешь жаловаться сколько угодно, но в конце всё равно простонаешь мое имя».        И как же он был прав. Чертовски прав. Её стон сливается с её же криком, и непонятно, хорошо ей или настолько хорошо, что плохо. Но то, что она произнесла его имя, раскрепощает его, заставляя затвердеть, будучи глубоко погруженным в нее. Горячие стенки лижут его член, заставляя запрокинуть голову и поблагодарить всех своих предков, которые дали ему возможность дожить до этого момента.        Мысли путаются, но вырываются только хриплые стоны. Большего Крюгеру и не нужно. Не давая ни ей, ни себе перевести дыхание, он начинает двигать бедрами так плавно, что легче потерять голову. Не требуется много времени, чтобы набрать темп, соответствующий его настроению, и все, что ей нужно сделать, это спрятать лицо в подушках. Эти плавные движения бедрами направлены только на то, чтобы достичь самых разных точек ее влагалища. Только чтобы почувствовать, как она сжимает его член внутри себя до боли.        «Расслабься, блять», – приказывает он, резко шлепая ее по заднице. Влажные шлепки быстро наполнили ее тихое жилище вожделением и страстью, которых так не хватало в ее жизни. Ведь Крюгер был олицетворением самого хаоса и вечной беззаботной молодости. Он затягивает таких людей, как она, в свое болото, показывает, как хорошо на дне вот так осквернять тела и жизненные устои. Крюгер губит их для остальных . Губит её для себя.        Стоны приветствуются стонами – они не могут разговаривать по-другому, точно дикие животные, у которых нет будущего. Руки снова рисуют, но уже обнаженные, изгибы ее тела плавные и манящие. Осталось совсем чуть-чуть, чтобы, наконец, получить наивысшее наслаждение, за которым он так усердно гоняется. А потом он снова теряется в компании дешевых трав, а потом снова возвращается к ней. Крюгер обещал бросить это дело, её, но на самом деле он просто слаб.        Последний удар по ее телу, и ему удается выбраться. Она может радоваться, что ей не придется бегать по аптекам в три часа ночи за средством экстренной контрацепции. Крюгер с приглушенным мычанием изливается на пол, попутно пачкая диван. Его нога дергается в судороге, заставляя сжимать ее бедро до синяков и... Блять, это то, в чем он нуждался. Отчаянно. Однозначно.        Только когда Крюгера отпускает такой сильный оргазм, он замечает, как она надувает губы, припухшие от его жестоких поцелуев. Только через несколько минут его опустошенный разум сумел сложить два на два и понять, что она не кончила с ним одновременно. Крюгер грубо толкает ее на пол, так что она падает с новым визгом. Кажется, она так и не научится быть готовой ко всему, что приходит в его голову.        «Никогда не удовлетворяешься простым трахом, как бы тщательно я тебя ни ублажал», – Крюгер сердито зарычал, чувствуя тихую ярость. Его пальцы зарылись в ее волосы, прижимая ее лицо к полу, как раз туда, куда он излил свое семя. Ее протест был заглушен сдавлением шеи, что было равносильно молчаливой угрозе, и она даже не заметила, как начала слизывать остатки его оргазма. Только Крюгер мог так унижать во имя удовольствия. Средний и безымянный пальцы вошли в нее, как бы поощряя за хорошее поведение. Но то, как они ужасно грубо двигались внутри нее, невозможно описать словами.        Только Крюгер мог трахать так грязно. Сладковато-соленый вкус пропитал ее вкусовые рецепторы, а его пальцы безжалостно ласкали. У нее даже не было времени стонать, и когда она слизала с пола последнюю каплю его спермы, то кончила ему на руки так обильно, что можно было разглядеть чертовы звезды. Его пальцы были внутри неё до тех пор, пока она не рухнула на пол, теряя последние силы. В доме воцарилась тишина, если не считать тихие стоны хозяйки.        «Иди сюда», – устало и почти неслышно пробормотал Крюгер, прижимая бессильное женское тело к своей груди. «Иди ко мне, детка.»