~~~

В армии шутили, что осенние победы в Торке – верная примета близкой распутицы и роста поголовья баронов. Бесконечные холодные дожди превращали дороги в жуткое месиво, а из столицы один за другим приходили пакеты с пергаментными грамотами с Большой королевской печатью на витом чёрно-белом шнуре, коими удостоверялось, что полковник такой-то за выдающиеся заслуги в сражении при какой-нибудь Косой Мельнице произведён в генералы и по высочайшему повелению пожалован титулом барона. К грамоте прилагался отдельный пергаментный лист, на котором герольдмейстер старательно цветными чернилами изобразил герб новоиспечённого торского барона с полным блазонированием. Как правило, герб был единственным, что получал аристократ – баронами жаловали часто, на всех земли и имений не напасёшься, а ведь были ещё виконты и графы… Но Жермону повезло чуть больше, чем прочим осенним баронам: в его грамоте имелась приписка о том, что помимо титула и герба барона Тизо (сидящий на серебряной горе чёрный кот под лазоревым небом) он стал счастливым обладателем одноимённого имения где-то к востоку от Митты, почти у старой границы Ноймаринен. По описанию – клок земли с имением и какой-то деревенькой, но это было на целое состояние больше, чем получали от короны другие пожалованные титулом. Может, Катари так завуалированно решила помириться? Увидела брата в списках и попросила за него у мужа; верилось слабо, но верить хотелось. Фок Варзов под благовидным предлогом повышения выпнул его в отпуск, делать было нечего, и Жермон с денщиком Томасом за какими-то кошками поехал осматривать свои владения. По пути он против воли размечтался, что велит расписать герб и повесит его в столовой, обязательно обитой дубовыми панелями, как в Гайарэ, а напротив – трофейные дриксенские палаши. На столе обязательно будут стоять золотые канделябры, а в кабинете перед камином он постелет леопардовую шкуру – только чтобы Ги позлить. Да, придётся раскошелиться, особенно если шкуру не у самих морисков покупать, но мечтать ведь не вредно? Перед домом можно посадить еловую аллею… Или лучше сосновую? Вдруг ветви у герба сменятся на сосновые, и что тогда? Корчевать деревья? Нет, загадывать на будущее не стоит, поэтому лучше ель, но одна и за домом, чтобы потом в старости ходить к ней гулять. Однако реальность сразила барона Тизо наповал лучше дриксенской пули. Съехав с тракта, они полдня пробирались через тихий, почти облетевший лес, где даже голые чёрные ветви не стучали друг о друга. От полузапущенной дороги после дождей осталась одна колея, полная жидкой грязи, и было до отвратного уныло, но затем деревья расступились, открывая им печальный, но весьма живописный вид на подлинные руины. К покрытой тёмно-зелёным мхом полуразвалившейся башне, от которой осталось две с половиной стены, примыкал остов двухэтажного каменного дома без крыши. Пустыми проёмами зияли окна и то, что раньше было парадным входом, каменная кладка над этими провалами почернела – очевидно, от пожара, причём давнишнего. По дальней серой стене дома взбирался тёмно-бордовый плющ, казавшийся то ли пролитым вином, то ли последним сполохом уже потухшего пламени. На куцем крыльце, всего в четыре низеньких ступеньки, толстым слоем лежали буро-жёлтые листья, которые почему-то не разметал ветер, а под ними наверняка лежали прошлогодние, а под ними позапрошлогодние, и так далее. Всё было каким-то естественно старым, как будто существовало в таком виде уже столетия, да ведь так оно и было: Жермон был готов поклясться, что дом помнил если не Георга Первого, то Второго точно, а башня наверняка застала ещё самого Манлия. — Дела… — многозначительно протянул Томас и сдвинул шляпу на затылок. — Ну не может же это быть Тизо? Жермон не ответил. Внезапно раздалось надсадное мычание, и из-за стены дома показалась корова, белая в рыжих пятнах, а за ней такая же, но рыжая с белым; следом за ними, догоняя друг друга, выбежали два телёнка. Последним вышел кособокий старичок с посохом, выше его на целый бье. Генерал кивнул в сторону пастуха, и Томас послал лошадь ему на встречу. — Эй, папаша! — крикнул старику денщик. — Доброго здоровьица! — И вам не хворать, господа хорошие, — ответил тот дребезжащим от возраста голосом и подслеповато сощурился на незнакомцев. — Скажи, папаша, а где дом тут господский? Ну, баронское имение. — Как где? — удивился старик, и махнул своей жердью в сторону руин. — Дык вот же оно. Других и нет вокруг. А вы, господа, уж простите, чьи будете? — Генерал Жермон Ариго, барон Тизо, — хмуро представился хозяин дома; рука сама потянулась к усам и подкрутила концы для солидности. — Милостью короля Фердинанда Второго мне пожаловано это имение. — А, так вы, стало быть, барон наш новый! Вот ведь Создатель сподобил, до восьмого барона дожил! — старик спохватился, стянул с головы соломенную шляпу и, крякнув от натуги, коснулся ею своих деревянных башмаков. — Добро пожаловать, вашсиясь, добро пожаловать. Вы уж простите, но не ждали мы вас, а так бы вышли, встретили, пива бы поднесли… Уж простите, вашсиясь, вина за бедностью не имеем, разве что ягодную, что у меня зять настаивает, да вы, поди, таких не пьёте. — И не такое пили, — поморщился Жермон. Пили, и правда, разное, и поводы были всякие, весёлые и не очень: пили и на свадьбах, но всё чаще помин, пили за звания и титулы, но чего-то сравнимого с таким случаем генерал вспомнить не смог. Хотелось смеяться в голос от абсурда, и в голос выть от обиды, а ведь казалось, что всё уже отболело и зажило. — Вашсиясь, уж простите старика… — Да? — Повторите имя ваше, ну, которое по баронству. — Барон Тизо. — Тизо! — обрадованно воскликнул старый пастух, будто это что-то объясняло, а может ему просто понравилось южное имя, чуждое северному уху. Чего ради королю захотелось переименовывать баронию? Торский титул для уроженца Эпинэ оскорблял тонкое королевское чувство прекрасного? Прервав восторги старика, генерал поинтересовался: — С домом-то что? — А что с домом? Стоит так уж… Дай Создатель памяти… А вот как при Старой Гусыне, ну, при королеве-то старой, жаловали, так и стоит. Он и тогда был больше сарай, вашсиясь, только на первом этаже жить и можно было, а уж как сгорел, так и делать ничего не стали. Тогда барон Ишенхайм был, так он махнул рукой и уехал, ещё зола не остыла. После него Нойрид… нет, врёшь, старый, Нойридам ещё при Карле Умнике жаловали… Как же… Да чтоб меня, забыл! — А что стало-то с ним? — поинтересовался Томас. — С кем? — Ну, с тем, кто до господина генерала был. — Так известно, что: дриксы с ним стались. Всех, почитай, дриксы и приголубили. Двух лет не прошло, как последний погиб. Он и дня здесь после Ишенхайма не был, нам про него только отец Иоганн зачитывал. Да как же его звали-то?.. — Так тут и церковь есть? — разве в этой дыре есть хоть что-то? — Есть, — печально вздохнул старик. — Да стоит с зимы закрытая, как отец Иоганн помер. А ведь моложе меня был, между прочим! Сыновей у него не было, так бы хоть приход по наследству достался, а старуха его, как схоронила, так к племяннице в Митту перебралась. Густав, староста-то наш, уже и в Лоттенбург ездил к епископу с прошением, мол, не порядок, что церковь Создателева пустая стоит, да толку-то… Старый пастух хотел было сплюнуть, да, видать, вспомнил, что перед ним барон, и только рукой махнул. Имение – не имение, а руины, деревня, поди, четыре двора и два сарая, церковь закрыта, священник помер… Вот поэтому его не знали и не ждали – так-то хоть бы святой отец объявил, а без него, видимо, тут и вовсе всё замерло. Тухлое место: ни дома, ни священника, даже ветра нет. — А деревня ваша где? — вымученно спросил Жермон. — Да вон, как мимо дома пройдёте, и чуть пониже как раз дворы начинаются. Раньше-то вокруг ходили, да только что толку крюк делать… Но если вашсиясь не велят под окнами ходить – не будем. Мы баронское слово всегда уважали. Велит, не велит – какая, к Леворукому, разница?! В таком доме свиней держать стыдно, а уж то, что мимо коровы ходят… На что он вообще надеялся, на маленький Гайярэ? Коль на гербе котёнка намалевали вместо леопарда, то и всё остальное таким же должно быть. Шкуры, канделябры, столовые, камины… Тут крышу до зимы не сделать, а уж если весь дом отстраивать, так никакого генеральского жалования не хватит, какие уж тут леопарды. Не иначе как Катарина с братцами решили поиздеваться: на тебе, барон, за службу и замок, и землю, и людей, и не говори потом, что сестра-королева про тебя забыла. Вроде и выделили из всех, а всё равно, как в душу плюнули, словно он собака, чтобы ему кость кидать. Смотреть на пустые провалы окон не было сил, и Жермон отвернулся. Зря он приехал, и титул принял зря. Лучше бы одну дворянскую грамоту с гербом дали или вовсе простым генералом оставили – что угодно лучше, чем это унижение. Теперь, поди, вся армия будет над ним потешаться, а ведь как отмечали! Баронскую грамоту, отличавшуюся от всех прочих единственным предложением, перечитали в штабе на все лады, едва не помяли, грозились приехать на «новоселье» и погулять на славу, как на границах будет поспокойнее. Сейчас пакет за пазухой жёгся, словно слепая подкова в церкви, а к горлу подступала обида и презрение: к сестрице с её венценосным мужем за бестолковую подачку, к братьям, наверняка всё это задумавшим, к самому себе, столь глупо и по-мальчишески сорвавшемуся в имение, ожидая по меньшей мере Гайярэ или Ружский дворец, к самому Тизо и его обитателям, хотя они были ни в чём не виноваты. — Вашсиясь, — вывел генерала из невесёлых дум старик, — А вы к нам надолго? А то, может, ночлег нужен… — Нет, не нужен — поспешно ответил Жермон и добавил: — Спасибо. Сегодня же возвращаюсь – служба. — Да-да, конечно, королевская служба такая, понимаем. У меня ведь, вашсиясь, из четверых сыновей трое младших в армию ушли. Старший тоже порывался, да я не пустил: кто, говорю, нам с матерью помогать будет, кому двор оставить со скотиной? Ну, ладно, что я всё трещу, хуже старухи моей… Езжайте, вашсиясь, помогай вам Создатель и святой Адриан, а мы за вас, стало быть, молиться будем. Коль прикажете, так по весне крышу на доме сладим… — Не надо, — махнул рукой Ариго, разворачивая коня, — Живите как жили. Будет крыша – будет повод вернуться, а возвращаться сюда Жермон не хотел. Нет, довольно с него замков, реальных и мнимых! Раз в армии служишь, с ней и живи, и нечего размениваться на всякие баронии и имения. В конце концов, смысл не в этом или не только в этом. За спиной уныло и обиженно замычала одна из коров, рыжая с белым или белая с рыжим, и генерал спиной почувствовал, как старик, чьего имени он даже не спросил, смотрит ему в след, наверняка, со всё ещё непокрытой головой. Запоздало шевельнулась совесть: нужно было ему хоть талл дать на память или хозяйке его, или внукам, да мало ли зачем! Хоть ещё на одну корову. Жермон сунул руку в кошель и вслепую вытащил несколько монет; среди медяков блеснул золотой. — Томас! — Да, господин генерал? — На вот, подай ему. Денщик нахмурился, но деньги взял и поскакал обратно; он то ли от природы был скуповат, то ли ему по должности было положено считать генеральские суаны, ну да кошки с ним – не его деньги и не его люди. Стоило Томасу отъехать, как Жермон впервые с того момента, как они свернули с тракта, почувствовал хоть какое-то движение воздуха. Лёгкий ветер дул в спину, шевелил конскую гриву, принося с собой лёгкий запах дыма и прелой листвы. Хотелось думать, что это к лучшему. Сзади зачавкала дорожная грязь, и с генералом поравнялся Томас на своей гнедой. — Взял? — Что ж ему не брать-то, если дают, — проворчал денщик, но настаивать на своём не стал. — Куда теперь-то, ваше превосходительство? В ставку? — Нет, — помолчав, ответил Жермон, — заедем в Лоттенбург.