Часть 1

      Чонгук смахнул рукавом черного балахона несуществующую пыль с пожелтевшего от старости черепа, водрузил его на стойку и придирчиво обвел взглядом помещение.       Увиденное его откровенно радовало. Интерьер, словно с разворота «Последнего пристанища» — самого ходового магического журнала для темных. Паутина в углах, естественно, домашняя — специальный сорт, весьма прихотливая в выращивании, зато до ужаса натуральная. Разнообразные амулеты и артефакты — по большей степени слабые безделушки, но смотрятся загадочно и мрачно. Пузыречки и баночки с невнятным содержимым, сосуды и бутыли разнообразных форм, попробуй — ка разбери, что за гадость в них хранится, хорошо, если всего лишь кровь девственниц…       Настоящая лавка темного, горделиво подумал Чонгук, потом, спохватившись, щёлкнул пальцами, заставив глаза черепушки тускло засветиться, накинул капюшон мантии, и магазинчик со скромным, но в меру претенциозным названием «Magic shop» распахнул свои двери.       До обеда он успел продать пару десятков пузырьков приворотного, столько же отворотного, амулет от сглаза, амулет для сглаза и артефакт для щекоточного проклятия. Впрочем, ему казалось, что за все этим приходили не от большой нужды, а чтобы просто посмотреть: какой же он, молодой темный, сменивший в магазине хмурого низкорослого прежнего владельца, по слухам сбежавшего с эльфом.       — Ну, сбежал и сбежал, ну с эльфом так с эльфом, — думал он, доставая из-под прилавка матово черную бутыль, — что темные, не люди что ли.       Эльфа Чонгук знал и вполне понимал, что кузен в нем нашёл. Тонкий, звонкий, весь неугомонный и текучий, как вешний ручеек, Хосок был тем, кто заставлял Юнги вспоминать, что он не только сильный темный маг — некромант, но и живой человек.       Входная дверь еле слышно скрипнула, подвешенный над ней вместо колокольчика скелет летучей мыши протестующе заскрежетал костями, вырвав Чонгука из мыслей о семье, по которой он уже успел соскучиться.       Увидев посетителя, Чонгук еле сдержался, чтобы не послать в него какое-нибудь небольшое проклятие, не смертельное, но не очень приятное, вроде пяточной почесухи. Он бы с радостью принял в своем магазинчике орка, оборотня, да даже горного тролля, но на пороге лавки стоял ФЕЙ. Незнающий человек мог бы легко принять его за эльфа или дриаду, потому как представители данных народов отличались той же поистине нечеловеческой красотой, как и вошедший, но Чонгук без труда различал бледно-прозрачные с радужным переливом крылья, незаметные простым смертным.       Вопреки распространённому мнению, темные маги не были склонны ненавидеть представителей светлой волшбы и точно не испытывали никаких расовых предрассудков. Однако если вас прямо перед выпускным балом бросила самая популярная красотка — феечка, то вряд ли вы бы сумели сохранить теплую любовь к этому народу, обладающему светлой магией, но поистине чёрным коварством.       Кузен Юнги обычно на патетические восклицания Чонгука о зловредности всего фейского рода-племени лишь усмехался да трепал его по макушке, как смышлёного, но в силу юности все ещё очень глупого щенка.       Чонгук неприязненно смерил взглядом незнакомца: красив, даже коварную ветреницу И-инь за пояс легко заткнет, рослый, изящный, но не хрупкий — похоже, что где-то в предках не только феи, улыбка чудная, но теплая, в руках большой кактус… Стоп, кактус?! Чонгук настороженно подобрался: кто их знает, пыльцой прибабахнутых, зачем они такие кактусы, размерами больше на дерево похожие, с собой носят.       — С открытием, — певуче пробасил Фей, одним летучим движением перемещаясь от входной двери к прилавку. Водрузив на него своё дерево (Чонгук даже под пытками отказался бы признавать в этом творении безумного друида кактус), он стер несуществующий пот с чистого лба с рассыпанной по нему пушистой темной челкой, и по-прежнему улыбаясь, протянул красивую ладонь.       — Тэхён, — голос у него был тоже не очень похож на фейский, те обычно звенели колокольчиками, а этот кактусовод звучал глубоко, как море, оставляя такое же солёное послевкусие.       — Чонгук, — он нехотя пожал протянутую ему ладонь, и сразу же разорвал прикосновение, невежливо ткнув пальцем в сторону колючего монстра, — что это?       — Подарок, — Тэхён снова улыбнулся, — Юнги, уезжая, рассказал мне, что в любой темномагической лавке обязательно должен быть кактус, и чем больше, тем лучше.       Услышав имя кузена, Чонгук понятливо кивнул… не фею, нет, скорее сам себе, и снова приложил к губам заветную бутылку, демонстрируя полную незаинтересованность в продолжении разговора и надеясь столь откровенным игнорированием вытурить наглого гостя.       — Как же он говорил, — фей чуть нахмурил красивый лоб, вспоминая, а затем просиял, — «чем больше кактус, тем лучше он справляется с остаточными отрицательными эманациями». Так он сказал. Я знаешь, как старался, пока Куки таким вырастил…       Чонгук, к тому времени успевший сделать глоток из испещренной зловещими рунами бутыли, от неожиданности подавился, и, судорожно закашляв, выплюнул содержимое рта прямо на зелёное чудовище.       — Куки? — сил хватило на несолидное для хладнокровного темного мага полузадушенное сипение.       — Ну да, — фей с любопытством дотронулся до белесых капель, повисших на устрашающего размера иголках, а потом без раздумий засунул палец в рот, — о, банановое молочко…       — Куки? — еще раз и более громко спросил Чонгук, сумевший к тому времени справиться с подступившим кашлем, но, чувствующий, как после комментария фея предательское смущение залило алым кончики ушей, радуясь своевременному решению не затягивать сегодня прилично отросшие волосы в хвост.       — Ну да, — фей, по-прежнему не удосужившийся вытащить палец изо рта, снова улыбнулся, — Юнги сказал, что так звали какого-то жутко древнего или жутко могучего мага, и тебе это имя обязательно понравится.       — Ах, милый кузен, — саркастически протянул Чонгук, зловеще ухмыльнувшись и размышляя, какую же «благодарность» отправить Юнги в ответ, — так заботится обо мне все время.       — Омо, — всплеснул руками Тэхен, и Чонгук мог поклясться, что видел разлетевшуюся по его чудесному темному магазинчику мерзкую радужную фейскую пыль, — ты такой милашка, когда улыбаешься. Делай это почаще.       Сказав это, фей потрепал остолбеневшего от подобной наглости Чонгука по волосам и в мгновение ока (проклятая фейская магия) исчез за негодующе скрипнувшей дверью, оставив темного мага с нестерпимым зудом зарождающегося проклятья музыкальной икоты на кончиках пальцев.              ***              — Айщ, — Чонгук злобно сверкнул глазам на примостившийся в углу магазинчика фейский подарочек и потер пострадавшую от огромной колючки ягодицу, — выкину я тебя, клянусь ночью, выкину, вот прямо сегодня и выкину…       — Шиш тебе, — ехидно отсемафорило всеми своими зелеными лапами это монструозное порождение нездоровой фантазии кузена и ботанических усилий фея матерящемуся под нос магу.       — О, Чонгук-а, я вижу, вы с Куки нашли общий язык, — на пороге лавки появился сияющий тысячей радуг Тэхён, — ты, главное, разговаривай с ним почаще, и он будет хорошо расти.       В руках фей держал большое блюдо, от которого разносился умопомрачительный аромат. Он совершенно по-хозяйски протопал к прилавку, поставил блюдо на него и махнул опешившему от такого нахальства Чонгуку.       — Я принес нам пирог?       «Нам» хотел было уточнить Чонгук, но взглянув на содержимое блюда не смог сдержать удивленного «это что?»       — Пирог, — Тэхён выглядел донельзя довольным произведенным эффектом, — твой любимый морковно-шоколадный бисквит.       — Почему он в виде моркови, — Чонгук с подозрением взглянул на дарителя.       — Потому что морковный, — фей недоуменно пожал плечами, — ну и Юнги сказал, что тебе непременно это понравится.       — Хорошо, — кажется, список того, за что стоит «отблагодарить» кузена, пополнился еще парой пунктов, — тогда почему она черная?       — Потому что шоколадный, — в широко распахнутых глазах фея промелькнула легкая растерянность и, кажется, легкое смущение, — ну и потому что ты — темный маг, — закончил он чуть тише.       — Тоже Юнги посоветовал? — спросил Чонгук, внезапно почувствовав себя наитемнейшей скотиной из-за поникших фейских плеч и крыльев.       — Я сам придумал, — голос фея звучал совсем тихо, — думал, тебе понравится. Всю ночь готовил, сам, мне даже Сокджин совсем-совсем почти не помогал… совсем — совсем, если только немножечко.       О Сокджине Чонгук был наслышан, ни один приезд Юнги в на семейные празднования не обходился без рассказов о восхитительных булочках в лавке, которую держал нимфа, и без коробки с пирожными.       — Ну, если совсем-совсем почти не помогал, то думаю, стоит попробовать, — при виде вновь затрепетавших в воздухе крыльев, Чонгук вдруг почувствовал в себе незнакомое прежде тепло, и это…обескураживало…               ***              За несколько дней Тэхён совершенно освоился в темномагической лавке, и даже дверь, словно смирившись с его постоянными визитами, перестала натужно скрипеть. От чего Чонгук каждый раз мысленно хватался за сердце при его неожиданных появлениях за спиной.       — Слушай, я вот не пойму, — Чонгук пристально взглянул на нахального фея, не забывая тем временем нажевывать принесенный им темный (какая смешная шутка, да, Юнги) шоколад, — у тебя в своей лавке дел что ли нет?       — Чимин вполне справляется сам, — Тэхён улыбнулся насупленному темному, продолжая ласково поглаживать развесистые лапы Куки. — Я же прихожу к тебе, когда в лавке совсем мало посетителей, или ты думаешь, что жители этого городка целыми днями покупают цветы.       — Я, вообще о вашей лавке не думаю, — огрызнулся Чонгук.       Отвернувшись от фея, он сердито зыркнул на совершенно «разомлевший» под прикосновениями Тэхёна кактус.        — Ты мне объясни, почему это чудище зеленое, — он ткнул негодующе пальцем, — порвавшее мне три плаща, один из которых был между прочим пошит из кожи подгорной вериги, и по уверениям продавца ему было не страшны даже когти виверны, так ласково ведет себя с тобой? Будто василечек какой-то. Это какая-то ваша фейская магия?       — Никакой магии, Чонгук, — густой и тягучий шепот Тэхёна неожиданно раздался прямо за его спиной, заставляя встать дыбом мелкие волоски на загривке.       Почувствовав горячее дыхание, оседающее на коже капельками радужной росы, Чонгук резко развернулся, сталкиваясь взглядами с феем, находящимся непозволительно близко.        — Просто никто не хочет быть одиноким, — чертовы бездонные фейские глаза держали крепче охотящегося за очередным плащом Куки, — никто. Ни большой зеленый кактус, ни маленький грозный темный.       Тэхён невесомо провел по щеке замершего Чонгука пальцем, совершенно бесстыдно скользя в опасной близости от забавно сложенных в изумлении губ.       — Весь измазался, ну что за ребенок, — фей без малейшего смущения слизал с пальца собранные со щеки хозяина темной лавки крошки шоколада и как ни в чем не бывало направился к выходу.       — Я — не ребенок, и я — не маленький, — заливаясь предательской краснотой, выпалил Чонгук, стараясь звучать рассерженно, а не смущённо, — и никто мне не нужен…       Ответом ему послужил лишь легкий шорох костей летучей мыши, свидетельствующий о том, что наглое исчадие радуги покинуло лавку.              ***              В том, что у фей от природы отсутствует смущение, Чонгук ранее догадывался, но окончательно убедился в этом лишь утром следующего дня, когда на пороге лавки появился возмутительно свежий и бодрый Тэхён с очередной коробкой в руках.       Чонгук же напротив был хмур, невыспат, и весьма похож на не вовремя поднятое умертвие. Он полночи проворочался в кровати, обуреваемый предательскими воспоминаниями о невесомых прикосновениях и длинных трепещущих ресницах, посыпанных радужной пыльцой. И он был бы свалить бы это все на привычную нелюбовь к радужному народцу, но только не получилось что-то. Поэтому он хмурился сильнее обычного, и отвечал односложно, пытаясь оттолкнуть, отпугнуть, раз уж сам оттолкнуться не смог.       Однако фей в упор не замечал, ну или мастерски делал вид, что не замечает, грозового настроения хозяина лавки. Он совершенно спокойно развел маленькую горелку, на которой Чонгук обычно готовил небольшие порции скоропортящихся зелий и декоктов, и, намурлыкивая под нос какую-то беззаботную песенку, принялся готовить горячий шоколад, периодически отвлекаясь на то, чтобы погладить ластящегося Куки. Чонгук, мысленно махнув рукой на идею избавиться от назойливого посетителя, сел за стойку, наблюдая за суетящимся Тэхёном и понимая, что выглядит тот до одури правильно и уместно, не заметил, как заснул.              — Глупый доверчивый щеночек, — злой смех, совсем не походит на привычный звук колокольчиков, скорее, на треск битого стекла под подошвами изящных туфелек, — ты на самом деле поверил, что мне нравишься? Глупый — глупый, малыш.       Смех отражается от сводов зала для тренировок, куда Чонгук привел свою красавицу фею, чтобы предложить ей пойти на выпускной вместе, царапает душу распахнутую, сердце холодной рукою давит.       Чонгук сжимает кулаки, низко опуская голову, но тоненький пальчик с длинным выкрашенным в перламутр ноготком, цепляет подборок, заставляя посмотреть на ту, чье имя оказалось «коварство».       — Хотя не буду спорить, мне нравилась твоя преданность, но браслет из огненных алмазов, нравится гораздо больше, — легкое прикосновение к щеке обжигает, как ледяная плеть седьмого уровня, но Чонгук не позволяет себе отвести взгляд. Плечи расправляет, окидывает стоящую перед ним фею, полным презрения взглядом, но той все равно, она небрежным, но полным изящества жестом активирует портал малой дальности и исчезает в тумане радужной пыльцы, и только тогда он позволяет себе сломаться, оседая на пол и скуля побитым щенком.       Чонгук вынырнул из сна с бешено колотящимся сердцем, до сих пор хранящем в себе отблески той боли, в которую превратилась первая наивная влюбленность, и испариной на лбу, настороженно обвел помещение глазами.       В лавке было сумрачно и тихо: несколько негасимых свечей, кружка с горячим шоколадом, заботливо прикрытая заклинанием стазиса, и всё та же коробка, с которой сегодня явился Тэхён. Заметив выглядывающий из-под коробки листок, Чонгук настороженно потянулся к нему, ожидая получить крошечный разряд детской пугалки, но вопреки ожиданиям ничего не произошло. Поэтому он спокойно развернул записку, всматриваясь в убористые, хаотично пляшущие буковки.       «Ты очень милый, когда спишь (вот только не закатывай глаза), поэтому я не стал тебя будить. Шоколад теплый, лавку я запер — заклинание настроено на тебя и рассеется, когда ты проснешься. Извини за плащ, Куки обещал больше не портить твою одежду». Наспех намалёванная в уголке листа большеглазая рожица, видимо, символизировала извиняющегося Тэхёна.       Чонгук открыл коробку, понимая, что больше не ожидает от фея каких-то каверз, из разряда тех, которыми славились юные темные маги, и восхищенно округлил глаза.       Новехонький плащ из кожи вериги, взамен порванного кактусом. Тончайшая вышивка черным серебром, практически незаметная до полной луны, представляющая собой обережный узор, благодаря которому неуязвимость плаща повышается стократно. Глубокий капюшон, отороченный ценнейшим мехом снежного барса, что позволит остаться неузнанным, даже не прибегая к магии. Слишком дорогой подарок для маленького глупого темного, что так не любит фей.       Чонгук с искренним сожалением потянулся к коробке, чтобы сложить туда плащ и вернуть приставучему фею, когда заметил еще один листок.       «Подарки не возвращают (и опять не закатывай глаза), в знак благодарности можешь сходить со мной на праздничные гуляния в эту субботу»       Чонгук усмехнулся невероятной доброжелательной наивности Тэхёна, подумав, что от одной прогулки от него не убудет, и позволил себе немного довольно попищать, прижав к лицу драгоценный подарок, чувствуя слабые запахи шоколада и радуги, которые всегда приносил в его лавку Тэхен.              ***              Город хорошо подготовился к празднику встречи зимы: разноцветные гирлянды, яркие фонарики, лотки уличных торговцев, предлагающих, кажется, все на свете, веселая музыка, и всеобщее ожидание какого-то чуда, разлившееся в воздухе вместе с запахом коричного печенья и яблок в карамели.       Чонгук незаметно поправил на плечах новый плащ, украдкой посмотрев в витражные оконца цветочной лавки, возле которой топтался уже добрых десять минут, не решаясь зайти, и глубоко вздохнул. Слишком много навалилось на него в последнее время. Ошеломило, оглушило, закружило, под кожу въелось, в сердце пробралось и засело там в образе надоедливого фея. Так уютно, тепло и правильно сделалось, и от того и страшно, а вдруг снова это только смех, слова колючие, режущие больно, и бежать потом прятаться, латая и баюкая… Он помотал головой, словно отгоняя от себя лишние мысли, и услышал со стороны так похожий на собственный глубокий будто-то обреченный вздох. У соседнего оконца так же неуверенно, как и он сам, и с самым жалостливо-восторженным выражением на мужественно красивом лице топтался дроу. Судя по выбритым вискам и татуировкам на мощной шее, парень относился к элитным воинам, а замысловато заплетенная коса выдавала в нем представителя знатного и родовитого семейства. Однако в настоящий момент тот больше напоминал брошенного на морозе котенка, жалобно тычущегося носом в окна колбасной лавки.       Заметив взгляд Чонгука, дроу нехотя оторвался от созерцания мутного силуэта за цветными стеклами и протянул руку.       — Намджун, — он чуть нахмурился, — жду Чимина.       — Чонгук, — Чонгук чуть заметно улыбнулся, протягивая руку в ответ, уж больно собственнические интонации звучали в голосе дроу в данный момент, — жду Тэхёна.       Услышав имя фея, Намджун расслабился и улыбнулся, отчего его лицо украсили премилые ямочки.       — Волнуешься? — дроу, как и положено настоящему воину, был прямолинеен.       — Я? — изумился Чонгук, — н-нет, наверное.       И в противовес своим словам тут же ощутил непонятное трепетание где-то в животе.       — А я волнуюсь, — Намджун смущенно порозовел щеками, — он ведь такой, — огромные ручищи дроу очертили в воздухе непонятный силуэт, очевидно обозначающий дриаду, — весь такой хрупкий, трепетный такой, как росточек. И я тут вот, — огромная лапища стукнула в мощную грудь, и Чонгук был готов поклясться, что услышал гул, — как бревно. А вдруг ему со мной не интересно…       Дальнейшие самобичевания дроу были прерваны легким звоном колокольчиков и вырвавшимся из открывающейся двери лавки клубком цветочных ароматов. Весело хохочущие фей и дриада появились на пороге, словно вышагнув из теплого лета. И пока Тэхён замешкался, запирая лавку, Чонгук с хитрой усмешкой наблюдал, как одновременно замерли, а потом шагнули друг к другу на встречу Чимин и Намджун, заливаясь розовым. Дроу бережно, словно величайшую в мире драгоценность, притянул к себе дриада, прикасаясь в легком поцелуе к трогательно алеющей щеке, спрятал в своих объятиях, укутал в свое огромное тело, так чтобы все поняли — не отдаст никому.       — Они такие влюбленные, аж зависть берет, — Тэхён, справившись с упрямой дверью, подошел к Чонгуку. — Пошли, а то они не скоро оторвутся друг от друга.       Чонгук перевел взгляд на Тэхёна и замер от восхищения. Нет, фей всегда был красив, такова уж их природа, но сегодня он был просто неотразим. Чонгук не знал, что конкретно отличало Тэхёна сегодняшнего от «Тэхёна повседневного приставучего», но не мог отвести взгляд. Разметавшиеся ли в художественном беспорядке волосы, к которым так и манило прикоснуться, сияющие ли смехом и предвкушением праздника глаза, радужный перелив которых казался глубже обычного, изогнутые ли в лукавой улыбке розовые губы, мягкость которых хотелось проверить незамедлительно, белый ли подбитый мехом плащ, подчеркивающий чистоту и нежность фея. А может просто в воздухе слишком густо и приторно пахло горячим вином, вишневым пивом с пряностями, тягучими травяными настойками, что кружило голову, заставляло пьянеть и творить глупости. И Чонгук пьянел, пьянел и творил. Брал Тэхёна за руку, пальцы переплетая, покупал вино горячее и яблоко в карамели одно на двоих, чтобы кусать по очереди, крепко прижимал к себе, когда через толпу протискивались, чтобы не расцепило, не разорвало, не унесло разные стороны, в танце кружился, чувствуя, как гулко в чужой груди бьется сердце, и как навстречу ему стучит чонгуково.       И по окончании праздника провожал фея, и грел его руки в своих карманах, а Тэхён до жути смущенный на пороге своей лавки вручил Чонгуку очередной подарок. А после тот весьма нагло и уверенно прижимал Тэхёна к двери и шептал ему прямо в пахнущие карамельным яблоком губы о том, как же бесит его нахальный фей, о том, что влез без спроса в его жизнь, перевернул все там, занял собой всё и никуда не деться от него. Шептал и тонул в глазах широко распахнутых, в которых радужная пыль, как миллионы маленьких галактик рассыпалась.       А потом Тэхён нежно провел своими невообразимо красивыми пальцами по его щеке и Чонгук замер, впитывая нехитрую ласку. От движения рукав плаща Тэхёна чуть спал, обнажив тонкое запястье с браслетом из огненных алмазов, такие редких и таких дорогих…              ***              Утро встретило Чонгука головной болью, желанием утопиться по причине дикого сушняка и ощущением, что он снова вляпался. Во что конкретно он пока не припоминал, но интуицию темного мага не обманешь. На прикроватном столике обнаружилась заботливо приготовленная бутылочка с антипохмельным зельем, и он порадовался своей предусмотрительности, пока жадно глотал пахнущую мятой и яблоком жидкость. Запах яблок принес с собой воспоминания о вчерашнем вечере, от чего Чонгука затошнило, и утопиться захотелось сильнее. Он вспомнил, какая ярость охватила его при виде украшения, как перед глазами снова встали демоны недавнего прошлого, в котором он скулил на холодном каменном полу, проданный за такую же побрякушку. Вспомнил, как оттолкнул не ожидавшего такой реакции Тэхёна, от чего фей, кажется, ударился затылком о дверь собственной лавки. Вспомнил, как прошипел в лицо Тэхёну: «Ненавижу». И как уже стоя у двери своего магазинчика, развернулся и бросил убийственное: «Увижу тебя у себя на пороге, прокляну».       Коробочка с последним подарком Тэхёна так и валялась на стойке, куда ее бросил разъяренный и пьяный Чонгук. От повреждений ее спасли только заботливо наложенные феем чары, которые Чонгук сейчас отчетливо видел. Похмелье потихоньку отступало, и способность трезво мыслить возвращалась. Одна часть Чонгука отчаянно не хотела верить, что Тэхён оказался таким же, как И-инь, что его Чонгука в очередной раз променяли на красивые камни, сделав посмешищем. А другая холодно и зло напоминала об излишней любезности и приставучести фея, что так походило на попытки приручить, прикормить, приласкать, привязать покрепче.       Виски болезненно прострелило, заставив Чонгука скрипнуть зубами. Хотелось выть и крушить все вокруг в попытке выплеснуть из себя эту боль и эту ярость, и одновременно хотелось бежать в цветочную лавку, чтобы схватить Тэхёна в объятия и, жалобно заглядывая в глаза, просить его сказать, что это все Чонгук просто сам себе придумал.       На глаза снова попалась злополучная коробочка, и Чонгук, схватив ее, бросился к выходу. К вящему его изумлению цветочная лавка, что начинала свою торговлю в несусветную для любого темного рань, встретила его наглухо закрытыми окнами и дверью. Впрочем, разве это могло остановить охваченного праведным негодованием мага. Чонгук забарабанил в дверь, взрывая сонную тишину. Спустя несколько минут непрерывного стука, дверь неожиданно распахнулась, и в лицо Чонгуку прилетел чей-то кулак, заставляя того осесть на задницу. Намджун в одних кожаных штанах и кожаной же безрукавке перешагнул порог, аккуратно прикрывая за собой дверь, и присел перед ошарашенным темным.       — Убирайся, — глаза дроу опасно сузились, и он меньше всего сейчас напоминал того добродушного здоровяка, с которым вчера Чонгук соревновался в меткости, — и не вздумай даже приближаться к этой двери. Я — не маг, проклинать не буду…       Намджун развернулся и, больше ни слова не говоря, направился к двери.       — Намджун, — Чонгук болезненно поморщился от неприятного ощущения в разбитой губе, — я пришел вернуть это.       Дроу повернулся и неприязненно смерил взглядом коробочку, которую протягивал ему темный.       — Он создал это для тебя.              ***              Чонгук мрачно смотрел на коробку. Коробка на него не смотрела никак. Шёл третий день их противостояния. Третий день, когда в магазинчике темного мага не было слышно голоса фея. Третий день, как цветочная лавка напротив не работала.       Сам Чонгук каждый день дисциплинировано открывал свой магазин, стоял за прилавком, обслуживая посетителей, а потом закрывал двери, садился за стойку и смотрел на коробку. Несколько раз он порывался выкинуть её, но что-то останавливало, словно эта коробочка оставалась единственной ниточкой, связывающей его с Тэхёном. Столько же раз хотел открыть её, в последний момент отдергивая руку, потому что боялся рассыпаться окончательно.       Наконец решив, что перед смертью не надышишься, Чонгук решительно сорвал нарядную упаковку, изрядно насыщенную магической составляющей. Внутри упаковки обнаружился маленький цветочный горшочек, в котором робко покачивал полураспустившимся бутоном удивительный цветок, каждый белоснежный лепесток которого казалось был присыпан радужной пылью, той самой что всегда оставалась в магазине Чонгука после визитов Тэхёна. Даже бледно-зеленые листочки и слабый стебелёк отливали легким перламутром, как волосы фея. Весь цветок был словно Тэхён: нежный, но сильный, светлый, но завораживающе красивый, хрупкий, но такой сильный, излучающий свет.       В висках непрерывно пульсировало, но Чонгук за три дня, кажется, сжился с этой болью, ведь на сей раз причиной было её не похмелье, а беспрестанно ворочавшиеся в его голове мысли. Чонгуку малодушно хотелось оказаться как можно дальше отсюда, чтобы никогда не знать, никогда не встречать, никогда не теряться ни в себе и ни в чужих глазах с вселенными на дне.       Но он невесомо и трепетно касался нежнейших шелковистых лепестков, беспощадно вытаскивая из закромов памяти мельчайшие осколки воспоминаний о своих недолгих и неудачных отношениях. Перебирал их, эти осколки, как камни в ладонях, рассматривал придирчиво. И понимал, что по сравнению с теми драгоценными моментами заботы и тепла, что за это короткое время подарил ему Тэхён, это просто дешевая подделка, которую Чонгук не разглядел за блеском крыльев. И пусть крылья Тэхёна были не такими яркими, зато его душа, которую он распахнул для Чонгука, сияла ярче сотен радуг. Но, к сожалению, теперь и душа, и лавка фея были для него закрыты.              Дверь лавки затряслась под ударами кулака, заставив Чонгука вынырнуть из своих мыслей. В лавке царил полумрак, маг совсем потерял счет времени, погруженный в переживания. Ощущая себя бесконечно больным и уставшим, он пошаркал в сторону двери, которая грозила уже разлететься в щепки, настолько нетерпелив был ночной визитер.       Он откинул засов, распахнул дверь и шагнул за порог, чтобы сразу встретить летящий навстречу кулак.       «Дежавю» пронеслось у него в голове, когда по подбородку побежала струйка крови из вновь разбитой губы. Однако вместо Намджуна в дверном проеме появился бесконечно злой Юнги. Кузен выглядел бледнее и яростнее обычного, отчего Чонгуку захотелось немедленно развоплотиться, как случайно вызванному призраку.       Он попятился, потому что Юнги совершенно не двусмысленно тянулся бледными жилистыми руками к его горлу, а умирать в расцвете лет не хотелось совсем. Даже от рук некроманта. Даже с гарантией возврата. И лишь уперевшись спиной в стойку, Чонгук понял, что бежать больше некуда.       — Юнги, — Чонгук попытался воззвать к разуму кузена, — родственников убивать нельзя.       — Назови другую причину не делать этого, — голос Юнги звучал хрипло.       -Бабуля Мин будет огорчена, — Чонгук потихонечку, прижимаясь спиной к стойке, двигался в сторону. Туда, где спасительная лестница.       — Он гаснет, Гук, — руки Юнги, почти добравшегося до горла непутевого кузена, бессильно обвисли, а сам он уткнулся лбом в плечо Чонгука. — Мы примчались, как только получили маговестник от Чимина. Но даже Хосок, ты понимаешь, даже Хосок, не может помочь.       — Тэхён? — Чонгук отказывался верить тому, что говорил Юнги.       — Погасшие феи — это страшно, Чонгук-а, — Юнги, казалось, даже не услышал вопроса младшего, — это огонь без тепла, это сухие цветы, бабочки на булавке…       — Почему, — Чонгук гулко сглотнул, — почему они гаснут, феи???       Юнги оторвался от плеча кузена и усмехнулся, глядя тому в лицо, горько и обреченно.       — Ты так и ничего не узнал о феях, да, Куки? А я ведь так старался, чтобы вы подружились. Думал, ты тогда сможешь отпустить эти детские обиды, — он с силой провел ладонями по лицу. — Зря старался.       — За Куки отдельное спасибо, — Чонгук мотнул головой в сторону притихшего в последние дни зеленого монстра.       Юнги с усталым любопытством проследил за его движением, и, как показалось Чонгуку, даже восхищенно округлил глаза при виде первого подарка фея.       — Феи живут, созидая, — Юнги без малейшего колебания подошел к кактусу и погладил развесистые лапы, — в этом их суть. Чем сильнее эмоции фей, тем удивительнее вещи могут они создавать. Тэхён создавал растения. Ты же никогда не был в его лавке? — он дождался, пока Чонгук отрицательно качнул головой, и продолжил. — В некоторые свои творения феи могут вложить слишком много себя, так обычно делают влюбленные феи для своих любимых. Но если этот дар не примут, то фея начнет угасать. Насколько сильно он погаснет, зависит от того, сколько он вложил в дар. Полностью угасшие больше не способны создавать, другие просто лишаются способности творить вещи «с душой».       Взгляд Чонгука метнулся к горшочку с последним подарком Тэхёна, так похожим на самого Тэхёна.       Юнги, как оказалось, неотрывно следивший за кузеном, моментально перехватил направление взгляда.       — «Последний поцелуй радуги», — благоговейно, но обреченно прошептали практически бескровные губы, — Цветок, который может создать только безумно влюбленный фей, цветок, который убьет своего создателя, если любовь не будет взаимной.       Чонгук никогда раньше не видел своего кузена таким, как в тот момент, когда Юнги вдруг рассмеялся ему в лицо.       — Поздравляю Чонгук, — он схватил опешившего младшего за грудки, — ты ненавидел фей, и ты отомстил, да?       — Не надо, Юнги, — в распахнутых дверях магазина неожиданно появился поддерживаемый Хосоком Тэхён.       Чонгук не верил своим глазам, за три дня фей превратился в бледную тень самого себя, а потерявшие весь блеск крылья висели, словно застиранные тряпочки.       — Не надо, — Тэхён аккуратно отцепил от Чонгука руки Юнги, разгладил смятую ткань на его груди, — он не виноват. Я сам. Ты так воодушевленно рассказывал про своего кузена, Юнги, что я, не зная его, захотел подружиться.       Чонгуку изо всех сил напрягал слух, потому что голос фея был не громче шелеста потревоженного ветром ковыля.       — Я сам навязывался, приставал с этими подарками глупыми, — Тэхён чуть прикрыл свои красивые глаза, и его губы тронула легкая улыбка, — а Чонгук так забавно сопротивлялся… Я сам влюбился…       — Ты, Чонгук, прости меня, пожалуйста, за мою назойливость, — Тэхён ещё раз разгладил невидимые глазу складки на рубашке мага, и отступил, поднимая на него взгляд. — И не забывай разговаривать с Куки, хотя бы иногда.       Чонгук слушал и понимал, что Тэхён с ним прощается. Что приставучий фей больше не будет тревожить спокойствие темномагического магазинчика и его хозяина. Что больше никогда не приготовит горячий шоколад на маленькой алхимической горелке, не притащит собственносокджиноручно приготовленных булочек, не рассыплет на темный паркет свою радужную пыльцу и не назовет Чонгука милым. Его личная радуга сейчас стремительно таяла, теряя цвета, чтобы мир Чонгука навсегда остался окрашен лишь темным?       Над его головой сейчас словно скопились все тучи мира, а внутри поднималась такая волна боли, рядом с которой боль от расставания с И-инь казалась лишь уколом иголки.       И в тот момент, когда с ресниц Тэхёна сорвалась первая непрошенная слеза, Чонгук все понял.       Всего один шаг до замершего фея, всего одно движение, чтобы обхватить за плечи, всего один удар сердца до момента, когда его губы коснулись тэхёновых. Всего одно прикосновение мимолетное, легкое. Всего одно безмолвное «прости» выдохнутое в чужое дыхание. Всего один шанс поймать радугу. Всего одна маленькая смерть, пережитая до того мгновения, как чужие губы дрогнули в ответ.       Чонгук целовал жарко, мешая их слезы, ловил отклик, чувствуя вкус радуги, ощущая, как правильно лежат чужие руки на его плечах, отрывался только для того чтобы прошептать «прости», «люблю», «приставучий фей», «не отпущу», и слышал «люблю» в ответ.       Спустя целую бесконечность Чонгук, наконец, нашел в себе силы, чтобы оторваться от губ, которые в одночасье стали для него самым сладким дурманом. Он с удовольствием окинул взглядом смущенное лицо зацелованного Тэхёна, отметив, что тот больше не был похож на затертое добела собственное изображение, а напоминал того самоуверенного фея, что однажды появился в его лавке с огромным кактусом в руках.       Чонгук обвел пустую лавку глазами. Юнги с Хосоком уже успели уйти, оставив их одни, а на стойке там, где в маленьком цветочном горшке робко качался на тонком стебельке одинокий бутон, сейчас высилась пышная шапка радужных цветов. Маг изумленно изогнул бровь и перевел взгляд на фея.       — Он просто любит сильные эмоции, — Тэхён смущенно прикусил губу, от чего у Чонгука возникло непреодолимое желание снова начать целоваться. Но прежде чем приступить к его воплощению, он успел прошептать: «Я назову его Тэ-тэ, и мне кажется, нам понадобится магазин побольше».              ***              — Тэхён.       — М?       — Не подскажешь, почему вдруг у Куки появились белые цветы, а Тэ-тэ внезапно решил обзавестись парой колючек? Опять твоя фейская магия?       — Никакой магии. Просто никто не хочет быть одиноким. Ни большой зеленый кактус, ни маленький грозный темный