***

      … Дни в плену идут как… дни в плену. Медленно и тоскливо. Кальдмеер много спит, но от безжалостной реальности не скрыться даже во снах.       Ему снятся корабли и лица тех, кого он не смог спасти.       Мертвецы требуют от него ответа, трясут за ворот, смотрят пустыми дырами глазниц прямо в душу. Что может он им ответить? Как оправдаться? Бой проигран, и пусть проигран не им, но разве мертвецам есть до этого дело?       Просыпается он всегда ближе к вечеру. На стуле возле кровати, сутулясь, несёт извечную вахту Руппи. Верный Руппи, кажется, даже ест рядом с ним.       Руппи. Отбывая в страну снов из которой при его ранах может и не вернуться, Кальдмеер цепляется за этого мальчика. Руппи нельзя оставлять в плену.       Умирать нельзя.       Очередной кошмар особенно жуток. В нём нет ни пустых глазниц, ни черепов. В нём родственники умерших — жёны и дети. И все они требуют ответа, все они требуют вернуть их мужей и отцов.       Только сев рывком на кровати, Кальдмеер вспоминает о многочисленных ранах. Голова кружится, ведёт в сторону. Ещё чуть — чуть и того гляди свалится на пол.       Его подхватывают чьи-то горячие руки. Кальдмеер пытается вывернуться, оттолкнуть. Это не Руппи. От Руппи не пахнет крепким табаком и ромом.       — Ну-ну, адмирал, тише — тише. У вас так все повязки разболтаются, а лекаря нынче нет. Придётся мне вас перевязывать.       Кальдмеер узнаёт этот голос. Ещё бы не узнать. Фыркает:       — Угрожаете?       Над ухом раздаётся хриплый смех, хватка на предплечье слабнет:       — А то! Я, может быть, всю жизнь мечтал перевязывать боевые раны Ледяному. Своего не упущу, — он вздыхает и тоном сиделки уговаривает: — Ложитесь. Вам нужен покой.       И чёрт побери почему, но Кальдмеер подчиняется горячим рукам и тихому убедительному голосу.       Он смотрит в темноту и хмыкает. Покой? Покоя ему теперь даже во снах не найти.       — Мучают кошмары? — словно прочитав его мысли спрашивает Вальдес и садится на стул.       Кальдмееру вспоминаются байки про Бешеного. Любимец горных ведьм, почти дьявол.       — Не молчите так сурово, адмирал, — Вальдес усмехается: — Я не умею читать мысли, а если бы даже и умел… читать ваши не посмел бы. Верите? — вопрос задан серьёзно, предельно серьёзно.       — Верю, — легко соглашается Кальдмеер и к своему удивлению понимает, что не врёт.       — Хотите выпить?       Кальдмеер долго молчит, а потом выдыхает неприятную правду о себе:       — Сдохнуть хочу.       Вальдес смеётся:       — Э, нет. Вы доживёте до старости и умрёте в своей постели. Вот ведь скукотища, да?       — Откуда вы…       — Я же любимец ведьм. Они мне по дружбе шепнули.       — Про кошмары тоже они шепнули?       — Обижаете. Про кошмары я сам догадался. Хотите, я могу их попросить и они…       — Нет, — Кальдмеер сжимает одеяло в пальцах, мотает головой: — Нет.       На его запястье ложится горячая ладонь, успокаивает.       — Тише - тише, — Вальдес, судя по голосу, улыбается: — Не знал, что вы так религиозны.       Кальдмеер цедит воздух сквозь зубы:       — Не религиозен. Не в этом дело. Кошмары… Я заслужил их.       — Никто не заслуживает кошмаров.       — Я их заслужил!       — Ну раз так... Воля ваша, адмирал. Воля ваша... Эх, засиделся я что — то с вами, пойду пожалуй...       Кальдмеер вцепляется в горячую ладонь раньше, чем осознаёт, что делает. С губ почти срывается не то просьба, не то мольба «Не оставляйте меня с кошмарами».       Он ждёт от Вальдеса насмешки, глупой шутки и уже готовится ответить ядовитой репликой, но защищаться не приходится.       — Спите, адмирал, спите. Сон — лучшее лекарство. Так мой дядюшка говорит, а он — то поумнее меня будет. Спите. Сегодня кошмары вас не потревожат, обещаю.       И Кальдмеер верит. Верит врагу. Бешеному. Любимцу, и как говорят, сыну Кэцхен.       Он закрывает глаза, по — прежнему цепляясь за чужую ладонь.       Ему снится отец, оружейная лавка, пироги матери.       Ему снится дом.       И никаких кошмаров…