Часть 1

Во сне ощущения возвращались. Эмоции расцветали яркими всполохами, распускались ядовитыми бутонами. Горечь, сочащаяся, фиолетово-ультрамариновая; азарт, жгучий, зудящий под кожей, бело-оранжевый; желание мести. Конечная точка. Пылающая, яркая, пульсирующая... манящая. Как и в тот раз, когда его тело перестало существовать. Как и всегда. Сила, заставлявшая его жить дальше, двигаться дальше, искать следы, намеки, вероятия, возможности... Недостижимая. Сколько он ни гнался за этой точкой, она вечно ускользала из рук. Как и сейчас. Стоило ему протянуть руку к этому жгучему солнцу в центре его вселенной, как оно тут же погасло, а он стал падать в небытие.       "Твою ж милашку." Злость, скорее, была уставшей, надоевшей и выцветшей, как старый газетный лист. Буквы складывались в отчеты КММ, в которых имя Освальдо Шнайдер было закрашено черным маркером, но он все равно видел проступавшие линии там, где принтер делал свой отпечаток чернилами. Черным по черному.       "Что будет, когда я найду его? Когда выполню эту цель?" Слишком тяжелые мысли. Давят, придавливают к холодному мраморному полу, в котором отражается бесконечный космос. Слишком рано об этом думать, сначала надо хотя бы напасть на след. Тело чувствует боль. Такое слабое и никчемное против обычной пули. Теперь его тело выковано из металла и ничего не чувствует, но мозг никогда не забывает того, что когда-то уже испытал. Он пытается поднять руку. Пол проминается под ним, проламывается, разбиваясь на сотни зеркальных осколков, отражающих изломанные кусочки бесконечной пустоты и его искаженное лицо, и он снова падает. Пенакония. Взрыв красок и звуков, блеска и шума толпы. Фестиваль. Он окружен воодушевленными людьми, выкрикивающими что-то фронтмену на сцене. Он устремляет взгляд туда же, куда и они, и вот уже сам стоит там, в окружении вибрирующего в ушах звука и пьянящего экстаза, ударяющего в голову не хуже "Услады". Пальцы сами выбивают аккорды из электрогитары, заряд электричества проносится по металлическим пальцам.       — C'mon! Let's do this! Толпа отвечает ликующим воем, и он что-то поет, хотя это больше похоже на выкрики. Его кулак устремляется вверх, и сотня кулаков отвечает ему тем же. Экстатический припадок. Но среди конвульсирущего сброда он видит одну фигуру без лица. Неприметный костюм, неприметная внешность, всмотреться невозможно, все смазано, все плывет. Он никогда не видел этого ненавистного лица.       "Все данные удалены"       "Даже клерки среднего звена ничего про него не знают."       "Это был всего лишь природный катаклизм, КММ к этому непричастна." Он бросается со сцены вниз, занеся электрогитару для удара, но в тот момент, когда дека должна была разбиться об голову, фигура исчезает. Все исчезает. Снова бездонная пустота космоса.       "Твою ж милашку." Его бесит, что эта штука работает даже во сне. Огороженный ленточками коридор посреди пустоты. Эти ленточки обычно можно увидеть в музеях или перед входом в вип-зону, как будто маленький кусочек красного атласа обладает большей силой, чем железный забор. Он часто видел, как люди смиренно не смели преступить эту воображаемую преграду, которая выстраивала рамки не в физическом мире, а в их собственных головах, но теперь сам шел по этому воображаемому коридору с воображаемыми стенами и не пытался нарушить правила. Впереди его ждала игральная карта с изображением неясного силуэта. Сперва он подумал, что это снова Освальдо и ускорил шаг, но карта становилась все больше, а рисунок на ней - все отчетливей. Когда он подошел вплотную, оказалось, что она больше него самого, а на картинке изображен рыцарь с алыми волосами и с такой же алой розой.       — Аргенти? Ничего не понимая, он коснулся переливающихся узоров. Рыцарь взял его за руку и потянул за собой в абстрактный карточный мир.       — Здравствуй, самое прекрасное творение во вселенной, - голос рыцаря был возвышенным и торжественным, впрочем, он говорил так всегда. Может, ему когда-то тоже ввинтили модифицированный маяк синестезии, и он готов был обзывать прекрасным все, что попадалось ему на глаза?       — Что ты тут делаешь? Он огляделся вокруг: мир стал плоским и очень контрастным, настолько, что это резало глаза. Да и сам Аргенти - алое с серебряным - был не лучше. Всему здесь как будто выкрутили контрастность на максимум.       — Так же как и ты, прекраснейший, ищу подсказки, следы, борюсь со своими демонами.       — Пустая погоня за дымом, - он хмыкнул и прикусил патрон из револьвера. Хотелось сконцентрироваться на чем угодно кроме этой кричащей яркости.       — Тогда подумай не о конечной цели, а обо всем том прекрасном пути, что ты выплел на ткани вселенной. Этот узор уникален, и никто не сможет повторить его следом за тобой. Во всем космосе нет двух одинаковых звезд. Во всем мире нет никого похожего на тебя.       — И слава богу, - хруст металла и пороха на зубах возвращал чувство реальности. Что-то постепенно начинало вытягивать его из этой неясной иллюзии.       — Я к тому, что если твоя цель внезапно исчезнет... - голос Аргенти стал неуловимо меняться, в нем послышались какие-то странные помехи, — то ты можешь... ёбу... дать. Он изумленно посмотрел на рыцаря и отшатнулся, рефлекторно наставив на него револьвер. Обычно маяк блокировал любые нецензурные слова во сне, даже сказанные кем-то другим, а тут столь неправильное, уродливое, особенно в устах рыцаря Красоты, слово каким-то образом прорвалось сквозь блокировку. Лицо Аргенти сильно исказилось, глаза были широко открыты, губы растянуты в психотичной улыбке, он крутил закованным в железную перчатку пальцем у виска, и прежде чем девятимиллиметровая пуля пробила искаженную иллюзию, он успел заметить мелькнувшую на мгновение маску Недотепы. Бутхилл резко открыл глаза и дернулся за револьвером. Часы показывали четыре системных часа утра. До начала миссии оставалось еще три.       — Что за сладкая очаровашка мне приснилась?!