Часть 1

Даже мертвое не хочет умирать. Их ведь нет, а Вай то и дело налетает на острые осколки там, где их вырвали из ее жизни: за тем углом сестра вжималась в стену в очередных прятках, вот такие бутылки Вандер держал за стойкой… Ее били и она била, пульсация ламп в клубе выедала ей глаза, а спирт — внутренности, но она не могла ни выбить, ни выблевать все это черное и живое внутри. У тебя доброе сердце. Если бы у всех миротворцев было сердце, как у тебя… Удар за ударом: что, если бы? Если бы она поступила иначе? Если бы сдержалась? Если бы успела? Если бы у всех миротворцев было сердце… Она мажет пальцами по лицу, затирая черной краской свое имя на щеке. В бездну «если». Либо ее вырубят, либо на выигранные деньги она напьется и вырубит себя сама. Сегодня вышло второе, и она падает на стул перед стойкой, жестом показав, что ей как обычно. Еще раз. И еще. — Притормозила бы. Он высоченный и широкоплечий, уютный, как Вандер. Вандер научил ее драться, и новый приятель тоже оценил ее навыки, отметил классный хук слева тому усатому на ринге. Сегодня было не так удачно, как раньше, пять побед из восьми. С каждым днем получается хуже, но здравомыслящий внутренний голос легко можно утопить в паре лишних стаканов. Она жестом требует еще. — Надо же отметить! Они отмечают. В тюрьме она тоже отмечала на стене еще один пережитый день. Зачем вы все меня бросили? Или это она бросила, ушла… Сестра, которую она столкнула в этот ад, Кейтлин, которой не дала отомстить, Нижний город, которому она теперь предательница, снюхавшаяся с верхними, верхние, которым она никогда не своя, все они мерещатся ей в каждой подворотне, и всех их нет. Почему она все еще здесь? Она вяло пожимает плечами и бормочет, уже забыв, о чем Здоровяк ее спрашивал: — Я не знаю… У тебя доброе сердце. Доброе. Она слышит, как оно бьется, но не чувствует ничего доброго. Здоровяк хлопает ее по плечу. — От бухла и кулаков болит башка, а с больной башкой ничего путного не сделаешь. — Я уже все сделала неправильно. Не знаю что… Он смеется. — Ты давай чего попроще и поменьше, а то «все», «ничего»… Выспись, проветрись. Посмотри на город кругом и порадуйся, если чего хорошего попадется. Значит, уже не зря проснулась, получается. И ну их всех! Ну их всех. Здоровяк всегда говорит до смешного чистенько и без ругательств, как будто с ним рядом вечно вьется стайка детей в наглаженных шмотках. Ну их всех… Всех, кто смотрит на нее из толпы на ринге, кто мелькает в танцующей толпе. Но она может думать что угодно, а внутри все равно все цепенеет и екает: похожие волосы, похожий силуэт… Она пьет, чтобы смыть то ли свои глюки, то ли сомнения в них, пока клуб не начинает плыть по кругу, а музыка бьется под ребрами их огромным общим сердцем. Похожий профиль, похожие… Призрачные пальцы касаются ее плеча, и она бьет в ответ, потому что тело рефлекторно знает правду, знает, что Кейтлин здесь нет, а прикосновение — это только удар. — Эй, эй! Она дергается у Здоровяка из рук, глухая от гонга и рева в ушах, от спирта в крови. Он не Вандер. И Кейтлин здесь нет. И сестры тоже. Есть только обвинение: — Да придержи ты хоть раз кулаки! Они не решат твоих проблем, только добавят новых. — Мои кулаки за твое бухло платят! — Ну все уже, хорош. Иди домой! Отоспись! Она толкает его в грудь изо всех сил, а их унизительно мало. — Да пошел ты! Назло ему она торчит в баре до закрытия, и сама знает, что выпила больше даже своей условной нормы. Не помнит, как дошла до дома, но очухивается там, матрас знакомо впивается под ребра торчащей пружиной, и пустые бутылки плещутся рядом почти мелодично. В глубине города звонит колокол. Семь, восемь, девять… Неужели правда так поздно?.. Время вываливается из ее жизни, как выбитые зубы. Остатки из последней бутылки смывают привкус вчерашнего. Пора тащиться обратно, на ринг. Звенит гонг. Проснись, дерись. Ноги вязнут в песке, тело как распухший утопленник, слушается все хуже. Губа у нее лопается солеными брызгами, но чужая морда тоже, кровь капает на песок. “В тебе ее кровь”. Она пропускает удар и смеется Кейтлин в лицо. Да! Ты выросла одна, ты не знаешь, как случайный взгляд или жест бьет под дых и ты прощаешь, забываешь все, потому что это сестренка. Взмах волос, когда она качается в такт уличной музыке — и нежность затапливает через край до самого будущего, где хоть Коротышка, хоть кто угодно — все будут ее, потому что как может мир тоже ее не любить? И бормочешь как заклинание, оберег от правды: моей сестры больше нет, ты не она, ты ее убила… Если будет шанс — стреляй. Убей нас быстро. Она стоит на ногах секундой дольше соперника, отходит в свой угол и хватает флягу из рук разносчика, глотает жгучий спирт, и он на пару секунд жжет спасительно сильнее, чем память. Гонг. Она возвращается на песок, смотрит на месиво пялящихся лиц, не различая их толком, и спотыкается об одно. Кейтлин. Кейтлин опять стоит там и смотрит на нее с ужасом, это-то и странно. Раньше она мерещилась Вай улыбающейся. Это неправильно, слишком реально. И Вай снова забыла, что нужно всегда быть готовой к удару. Гонг ведь уже прозвучал. Кулак в спину кидает ее на песок, крик тонет в реве толпы. Она приподнимается, достаточно чтобы получить в живот, песок липнет на разбитые губы, хрустит на зубах, а дальше только боль и рвота. — Вай! Как ей советовал Здоровяк, она еле бормочет: — Отвали… Но Кейтлин не исчезает. Кейтлин снова смотрит на нее с ужасом, и хочется фыркнуть: да иди ты, народу я такая нравлюсь еще как! — но получается только мокро вздохнуть через кровавые пузыри. — Идем, вставай, пожалуйста! Нужно идти, и она идет, шевелится, и Кейтлин тянет ее вперед, пока перед ними не вспыхивают высокие окна и лестница не подрубает Вай под ноги. Она помнит этот дом. Квадраты розового света горят на полу и одеяле, прядь плюща качается за окном. Это будничное для Кейтлин чудо тогда потрясло Вай побольше всей роскоши внутри. Раз там эта зелень, значит, ей никто не помешал жить. Этот дом простоял тут долго, и, наверное, еще простоит. Здесь правда есть будущее. Пальцы Кейтлин впиваются в нее до боли. — Папа! Помоги мне! Глаза закрываются. Папа… Ее трясет, она давится кровью и зубами и пытается отбиться от всех них, в тюрьме, на улице, на ринге, и тело ходит ходуном от ударов, а сквозь них другая рука касается ее лба, осторожно гладит ее волосы. Их надо закрасить, они опять отросли. «Особые приметы — розовые волосы, татуировки…». Если попадешься миротворцам — вернешься в Тихий омут. — Все хорошо! Пока да — хуже будет на следующий день, когда все поломанное опухает и раздувается, она знает. Прижатая ко лбу тряпка пахнет по-запретному вкусно, как взрослая выпивка у Вандера в баре. Все плохо? Плохо, и будет хуже, но потом заживет. Ты же начистила этому кретину морду, да? Нет, прости. Защищай семью. Она зажмурилась и отключилась. *** Раньше Кейтлин много чего хотела. Свободы, проявить себя, отличиться, раскрыть дело, сделать что-то толковое. Теперь она хотела не. Не видеть, не слышать, не думать. Чтобы не было Джинкс. Чтобы не было ничего. Чтобы Вай не умерла. Отец помог ей занести Вай в дом, они положили ее на кушетку в гостиной. — Что произошло? — спросил он. — Ее избили. Кейтлин пришла в ту дыру, потому что агенты якобы видели там Джинкс, пришла за своей законной добычей, а нашла еще одну случайную жертву. Вай не шевелилась. Кейтлин стащила с нее куртку, подтянула ослабевшие бинты у нее на груди, отворачиваясь от этой кожи, утонувшей в чернилах и синяках. «Знай меру». Мама часто это говорила, и Кейтлин не доедала лишний кекс и не допивала бокал на приеме, не… Вай была сплошное сверх меры. Злость и надежда вовсю, жизнь изо всех сил. Беззащитно распахнувшаяся нежность, вся целиком в ответ на простую доброту. Кейтлин хотела быть той, на кого Вай так смотрит. “Пообещай, что ты не изменишься”. А может, она всегда была такой! Не такой, как всем вам надо! Как раз такой, как надо было Ноксусу. Отец делал свое дело, а Кейтлин беспомощно маялась рядом, подавала ему инструменты, меняла быстро красневшую воду в тазу. Она давно не видела его таким собранным и деловитым. Его гальванизировала возможность хоть кому-то помочь. Хоть что-то исправить. Кейтлин вспомнила изрисованный план города в своей комнате и новое ружье, ее собственные инструменты «помочь городу излечиться», и ей вдруг стало мучительно стыдно быть сейчас здесь, в одном доме с человеком, который действительно способен помочь. Игла звякнула о поднос: отец закончил. — Если нет внутреннего кровотечения, все обойдется, — сказал он. — Спасибо. Он положил ей на плечо руку, устало улыбнулся и вышел из комнаты. Кейтлин села рядом с Вай. В прошлый раз они смотрели друг на друга в той норе внизу, когда Вай не дала ей выстрелить. Вырезать эту сумасшедшую, как опухоль, остановить ее хотя бы теперь, раз она не сделала это вовремя. Пуля — это справедливо, даже милосердно, особенно когда она голыми руками разорвала бы эту тварь на клочки. Но даже это Вай не дала ей сделать. И снова слушать про то, как она всегда будет выбирать сестру, Кейтлин не собиралась. Вай стояла между ней и Джинкс, как те завалившие тоннель валуны, и им она не могла сделать больно в ответ. А сделать больно Вай могла. И это было… Приятно. Кейтлин закрыла глаза. Сейчас все это не имело значения. Она не может ни говорить с Вай, ни убрать ее из своей жизни, и тогда нет смысла об этом думать. Думать просто нет смысла. Вай шевельнулась, еле слышно застонала. Она не пришла в себя, но и не спала, руки и голова у нее судорожно дергались. Кейтлин села с ней рядом, беспомощно погладила ее по волосам, и Вай дернулась, как от удара током. — Все хорошо! Грязные черные пряди кровоточили розовым у корней, густые и упрямые, пальцы Кейтлин заблудились в них, привыкшие к ее собственным тонким и гладким волосам. Вай затихла, заснула. Кейтлин не могла. С каждым днем она все реже слышала свой собственный голос, а вот чужие в ее голове не замолкали. “Нижний город заслуживает того, чтобы дышать”. “Ты отравила наш воздух?” Она всю жизнь противоречила маме, и когда этот противовес исчез, не устояла на ногах. “Чья уверенность непоколебима, кто не отступит перед вырождающимся Зауном… С целым отрядом ноксианских солдат в своем распоряжении”. “Это же ребенок!” Ха! Мы обе знаем, о ком из них ты говоришь. “Тогда почему это ты ведешь себя, как она?” Она должна была выстрелить. Пожертвовать Вай и остановить Джинкс. Пожертвовать тем ребенком и остановить Джинкс. Остановить Джинкс. На ярость нужно отвечать яростью. Кого и когда спасало прощение? Иллюзия, как несчастный хекстек, который никого не может спасти. Так ведь она сказала Джейсу там, под их с мамой деревом, и фиолетовые лепестки текли сквозь дыру у нее в груди волной такой бесполезно избыточной жизни, что хотелось кричать. Дыра станет меньше, но ее не заполнить. Не дырами в других от ее пуль. Кейтлин очнулась от своих мыслей и столкнулась глазами с Вай. Оказалось, она правда не верила, что они снова когда-нибудь заговорят друг с другом, не знала, что сказать. Вай заговорила первая. — Я думала, я смогу. Но она… Я не могу ее не любить. Кейтлин молчала, глохла от криков в своей голове. Я хочу убить твою сестру. Я хочу отомстить. Хочу заставить Нижний город заплатить за то, что они сделали, но кого уже пустила в расход? Горожан? Своих друзей и соратников? Вай? Они смотрели друг на друга в этой мертвой тишине, потому что все и так было ясно: моя потеря — причина твоих. И причина моих. По кругу. «Городу нужно излечиться». Кейтлин бы сама над собой посмеялась: хотя бы в их крошечном треугольнике она может излечить кого-нибудь? — Ее нельзя отпустить, — наконец сказала она. — Ты понимаешь? — Ты можешь расстрелять внизу всех. Что это изменит? Уже ничего. Ничего не изменится, может быть только так или хуже. Кейтлин вспомнила себя прошлую как чужую, с бесполезными слезами и приказами, пытавшуюся пулями, поцелуями и смертями бороться с тем фактом, что больше ничего и никогда не будет хорошо. И даже целый отряд ноксианских солдат этого не исправит. Она прикрыла рукой мучительно сухие глаза. — Это будет справедливо. Вай усмехнулась. — Убей меня тоже, — пробормотала она. Кейтлин зажмурилась. Масло и вода. Этого правда не может быть. Вай тоже это вспомнила. Она сползла с постели и медленно встала на ноги. — Спасибо за помощь. Я… пойду. Кейтлин смотрела на нее с непонятной паникой, ожидая, что она не устоит на ногах, что зашитые отцом раны вот-вот взорвутся новой кровью, как разрисованные бомбы Джинкс… Ей есть куда идти? — Подожди, я… Я дам тебе чистую одежду. Она принесла какие-то вещи, истерично хихикнула, обнаружив на схваченной не глядя рубашке нелепые нежные рюши. Протянула все это Вай и неуверенно указала на дверь в ванную комнату: — Если хочешь умыться… Вай растерянно оглядела себя, как будто забыв, что у нее до сих пор есть тело. Она пахла старой кровью, потом и спиртом. Так пахнет боль. Одежда прилипла к запекшимся ссадинам, и Вай принялась сдирать ее, как корку с ран. Левая рука у нее не сгибалась, она попыталась стянуть с нее бинт зубами, и Кейтлин шагнула к ней. — Я сама, не надо... Но Кейтлин молча принялась развязывать намотку. Бинт ослабел, снялся вместе со струпьями с разбитых костяшек, и эти совсем раздетые горячие руки оказались зрелищем таким остро личным, что Кейтлин отвела глаза. Из-под других бинтов под ребра Вай ползли синяки всех цветов радуги. Сколько десятков рук их оставили? Сколько, включая ее? “Внизу много хороших людей!” “Так же, как и плохих”. Кейтлин сглотнула и сказала: — Ты хороший человек. Не делай с собой это. Секунду Вай смотрела на нее. Не так, как раньше. Ничего и никогда уже не будет как раньше. — Ты тоже. Она прошла мимо нее в ванную. Кейтлин смотрела на испачканный бинт у себя в кулаке. За этим она когда-то пришла в миротворцы? За кровью, за солью, без которой ей пресно, ведь она хотела что-то делать, а у действий всегда будет привкус крови. Своей или чужой. Как в книгах из ее глупого подросткового прошлого, про неотмытую обыкновенную жизнь, где страдали не от когтей дракона и занимались сексом не по великой любви. Их мама запрещала читать. "Я не одобряю". "Это бездарная трата времени". "Твои действия бросают тень на весь Совет". "Ты Кирамман". И безмолвное движение глаз, ощутимое, как рука на плече: иди за ней. Я вижу, что тебе это важно. Ты моя дочь. Мама не слушала и не понимала ее никогда. Кроме тех случаев, когда это правда имело значение. Кейтлин взглянула на приоткрытую дверь ванной, оглушенная рваным плеском воды, вспомнила, как сама стояла там и думала про Вай, и ее обдало стыдным бессмысленным жаром, когда все те старые желания втиснулись назад: я хотела, чтобы ты вернулась, хотела, чтобы ты была со мной. — Кейт… Это было еле слышно за шумом воды, и Кейтлин не успела понять, чего ждала, когда шагнула туда и увидела, как Вай падает. В душном густом паре как в полотенце, ее мокрая кожа жгла Кейтлин руки, такая едва белая среди черных синяков и татуировок, что сама казалась татуировкой, и раскрывшиеся порезы сочились размыто-красным, ее настоящим цветом. — Вай! Я хочу, чтобы ты очнулась! Я хочу, чтобы ты была в порядке! Я… я столько всего хочу! И конечно же Вай не умерла, очнулась через пару минут, и Кейтлин как дура спрятала от нее свои трясущиеся губы и мокрые глаза, и без толку было и притворяться, и молчать, и говорить, все и всегда было без толку, и она выдохнула свое последнее, а может, единственное желание: — Прости меня! *** Тш-ш, спокойно, это был только сон. Вай выдохнула и села на кровати, уставилась в окно. Уже рассвело: квадраты розового света горели на полу и одеяле. Прядь плюща качалась за окном. В глубине города отзвонили пятые колокола. Через два часа нужно быть в Храме закона. Сдавленное горло горело от жажды смыть чем-нибудь память и сон, но спирт правда годится только когда тебе разбили лицо, а не глубже. Этот урок Вай выучила за прошедшие годы. Кейт тоже проснулась, набросила ей на плечи одеяло, правильно поняв, что она сейчас не выдержит голых прикосновений. У нее были свои страшные сны. Свои ошибки. Они тоже не хотят умирать. — Все нормально, — шепнула ей Вай. Кейт ничего не спросила, снова легла рядом со всеми их кошмарами и протянула ей руку. Вай растерянно взялась за нее, тоже вытянулась на постели. Как будто ее, как маленькую, учили ходить: давай, если что — я поймаю. Вай зажмурилась с одной-единственной мыслью: я хочу умереть первая, это единственное, чего я еще хочу — не потерять ее тоже. Не потеряй его. Свое доброе сердце. Оно было ей нужно только чтобы его прострелили раньше, чем Кейтлин. — Помнишь, ты обещала мне обед? — вдруг спросила Кейт. — То ваше любимое блюдо из Линий? И Вай вспомнила, что да, хочет это тоже. Хочет готовить простецкую заунскую еду и подпевать пластинке во всю глотку. Сходить в гавань, раз в жизни разрулить дело раньше Кейт. Хочет смотреть, как она улыбается. Хочет жить. — Обещаешь попробовать, если из тарелки будут торчать щупальца? Кейт улыбнулась и пообещала, спросила ее про какие-то глупости из детства, и Вай отвечала, говорила и говорила, смеялась, вспоминала, раздетая до сердца под их одним на двоих одеялом, и это было хорошо. У тебя хорошее сердце. У тебя. Эхо из прошлого заскакало между стенами комнаты, меняя ударение, превращаясь во что-то новое. “Моя девочка”. Волосы Кейт змеились сквозь ее пальцы, длинные, как плющ на старых надежных камнях. Костяшки зажили. Давно.