Часть 1

      — Да сядь ты уже, — сказал Леви, впрочем, безо всякого раздражения в голосе. — Что я, по-твоему, вскочу и побегу?       Затылком он чувствовал, как нагревается минуту назад ледяной металл дула, как он упирается, заставляя его наклонять голову, пока нос почти не опустился в чашку, благо, чая оставалось на дне. Он чувствовал, как чужая злость накатывает на него волнами, накрывает куполом, и словно день меркнет. На секунду даже кольнула жалость: тяжелое чувство, тягостное, не позавидуешь.       — Садись, — повторил он. — Бери чашку.       Жена Конни специально раздобыла где-то фарфоровые тонкие чашки, и Леви пил чай, как король, ещё и на веранде, с видом на поля и холмы, а вдалеке поблескивала под солнцем речка. Он не очень-то к такому привык, но скорее был доволен, чем нет, хотя и глаз поначалу цеплялся за что-то, вернее, наоборот, как будто чего-то недоставало, и Леви каждый раз напоминал себе: да уж понятно чего — стен нету, и речку эту раньше с этого холма видно не было бы.       Дуло медленно отодвинулось, Леви вытянул шею и позвонки приятно хрустнули.       — Только не шуми, в доме ребенок спит.       Тень, уже не воображаемая, а настоящая, накрыла его сбоку, и Леви, покосившись, едва не ляпнул: какая ж ты всё-таки шпала! Она была шпалой и когда он стоял во весь рост, а уж теперь тем более, но она села в соседнее плетеное кресло, и тень села вместе с ней, накрывая теперь только половину деревянного столика, одну пустую чашку на блюдце, чайник и кувшин с холодной водой.       — Прячешься за детей? — спросила Елена с удивлением.       Леви на неё шикнул:       — Вот дура. При чем тут «прячешься», просто не буди, он же мелкий ещё.       Конни так его к себе зазывал, что Леви в какой-то момент показалось: если он не поедет — Конни обидится. Может, хочется похвастаться пацану, что тут такого. И правда же, дом построил отличный, мать к себе перевез, женился на хорошей девчонке. Простая понятная жизнь, без заумей, и Леви не пожалел, что согласился приехать на лето. Хорошее место, тихое. Утомили его города. И Габи с Фалько заодно от него отдохнут, а он от них, всё к лучшему. Единственное, что не продумал — что Елена отыщет его именно здесь.       Что однажды она отыщет его — он даже не сомневался.       — Пирога возьми, абрикосовый.       — Думаешь, если я выпью с тобой чая и разделю пирог, то разжалоблюсь?       — Кто? — удивился Леви. — Ты?! Скорей курица полетит.       Он не мог знать, выжила она или нет. Никто не мог. Оньякопон при единственном о ней упоминании передернул плечами и поднял руку: не будем об этом, если Елена жива, то пусть бы нам никогда больше не встречаться. Леви показалось, что он её всё-таки немного боится. Ну, нормальному человеку немудрено бояться кого-то, кто чуть что не по ней — шмаляет людям в бошки и бровью не дергает. Леви знал, если она захочет, он в ту же секунду свалится с кресла с простреленной головой. А она хочет. Не чаи она прибыла с ним распивать, никак не чаи.       Елена сама налила себе чая, сама взяла кусок пирога, и Леви, наконец, как следует посмотрев на неё, заметил, что она подстрижена всё так же и одета в мужскую рубашку,и только нос заострился и возле глаз появились морщины, глубокие, как у человека, который постоянно то ли жмурится, то ли щурится. И по этим морщинам было ясно, что время всё же прошло, и прошло не очень-то радостно. Леви по себе знал, как это выматывает, как не дает спать, не дает жить — жажда мести. Такая горькая, что не запить всем чаем на свете.       — Наконец-то нашла тебя, — сказала Елена с облегчением в голосе, которое Леви мог отлично понять.       — Да я вроде не прятался, — ответил он.       Она зыркнула на него и отвернулась к холмам.       Ну да, подумал Леви, Зик тоже не прятался, а поди его достань через море.       — Паршивая история, — сказал он, протянув руку, чтобы долить себе чая. — Неужто она никак не закончится.       — Сейчас, — пообещала Елена, — сейчас закончится.       — Нет, — возразил Леви. — В том-то и дело, что нет. Тебе, может, кажется, что такого как я и добрым словом никто не помянет, но это кажется только.       Он думал почему-то не о Конни, который вряд ли обрадуется, если Леви забрызгает ему всю веранду своими мозгами, но Конни взрослый, слишком уставший от войн, он и ружья-то с тех самых пор, пожалуй, не держал ни разу, он не ринется мстить. Он не подумал про Жана или Микасу, эти поскрипят зубами и переживут, что уже после войны, после всего, их капитана застрелили как бешеную собаку на крыльце дома. Мысль об Армине мелькнула на самых задворках памяти, это уж вовсе смешно, где Армин, а где какая-то месть. Нет, он вспомнил Габи. Вспомнил её глаза, порой такие бешеные, что ему хотелось треснуть её скрученной газетой: угомонись. Не так много на свете таких людей, один похожий на неё рядовой таких дел натворил, и не надо надеяться, что Габи, если ей в голову стукнет, не сможет.       — Мне всё равно, — сказала Елена.       — Это тебе сейчас так кажется. Потом тебя найдут и отомстят за меня, а у тебя тоже, хотя слабо верится, есть кто-нибудь, кто никогда с таким не смирится. И что дальше? Нас-то уже не будет, а другим со всем этим жить. Паршиво жить, когда не можешь дышать с кем-то одним воздухом, хоть он даже на другом конце мира, и дышит, и жрет, и срет.       — Значит, ты хорошо меня понимаешь.       — Куда уж лучше.       — Значит, ты отомстил, а мне говоришь, что я должна просто смириться?!       Леви повернул голову и сразу наткнулся на взгляд. Ничего больше на лице у Елены не было, кроме огромных глаз, полных безумного огня.       — Вы обманули Зика! Вы и ваш гребаный Эрен Йегер! Зик доверился ему, доверил свой план, и что с ним в итоге произошло!       — Паршивый у него был план, — сказал Леви, вспомнив о спящем в доме малыше Конни. — Мне не нравится. Если б он мог, то небось бы письки элдийцам вручную узлом завязывал. Гений, ты погляди.       Он глазом моргнуть не успел, а у неё в руке снова был пистолет.       — И что ты сделал с ним за то, что тебе не нравилось?! Ему оставалось совсем немного, он и так умер бы!       — Это да, — согласился Леви, — я сильно спешил.       Она вскинула руку, и дуло уперлось ему в висок.       — Нет, — пробормотал Леви, — никогда это не кончится.       — Если бы я могла донести, как сильно я тебя ненавижу, — Елена даже не говорила — шипела, словно голос пропал от злости.       — Да я уж знаю, — заверил Леви, — мне можешь не рассказывать.       Ни один перелом не болел у него так сильно, как эта разъедавшая изнутри язва. Леви жил, а она разрасталась. Леви разговаривал с Ханджи, пил чай, тренировался, ездил в Либерио, а язва подъедала его нутро, делала пустым изнутри, сжирала всё, что он с таким трудом выращивал и берег, делала из него куклу, ни к чему не способную, кроме мести. Леви понял это потом, и Елена потом поймет, но Леви не мог даже представить — не хотел представлять, боялся, — что такое же будет с кем угодно из детей, с Габи. Чтобы и она вот с этим жила, и чтоб от неё в итоге осталась одна оболочка. Они-то с Еленой хоть взрослые, а у той впереди вся жизнь.       — Ты не представляешь, кого убил. Что это был за человек!       — Убийца, — спокойно ответил Леви. — Его-то тебе жалко, понятное дело, а живые души на его совести — да кому какое дело до них.       — Зик был готов на всё ради…       — Ради того, чтоб все и так передохли. Добрейшей души мужик! Ещё поорать любил, я не сразу просек, что это его тайное хобби.       Елена заскрипела зубами.       — В этом доме, — Леви отклонил голову к спинке кресла и дуло царапнуло ему висок, — живет женщина, которая пролежала на крыше дома в Рагако много лет. Рагако — это деревня, которую выбрал для своих делишек твой праведник. Ты б у неё спросила, каково это.       — Зик делал это не из жестокости!       — Ещё веселей. Ученые лягушек в увеличительные аппараты рассматривают, изучают, а он людей. Сколько раз он проворачивал этот свой трюк с превращением от крика? Раньше, во всяких марлийских войнах.       — Ты ничего не соображаешь! Марлийская верхушка вынуждала его.       — А здесь кто его вынуждал? Знаешь, что было в лесу, где мы его охраняли? Да знаешь. Говорят, на улицах то же самое было. Только на улицах не я этих бедолаг останавливал, а в лесу — я. Всех до единого.       — И после этого Зик чудовище и убийца?       — Это я тебе рассказываю, что значит кого-то вынудить. Меня вот он вынудил, а его — только его больная башка.       — Закрой рот!       Преодолевая сопротивление, Леви повернул голову, и теперь дуло смотрело ему прямо в глаз, за дулом и рукояткой он видел перекошенное лицо Елены.       — Я ненавидел его задолго до этого. Он убил человека, который пожертвовал собой и другими ради того, чтобы я добрался до него и спас остальных, спас людей за стенами. Тот человек умер, а Зика я не убил. Знаешь, что было, когда я отрубил ему голову?       Губы у Елены побелели, палец на спусковом крючке задрожал.       — Что?       — Да отлетела эта башка и потерялась где-то под ногами титаньими, а мне как было паршиво, так и осталось. Ну, разве что обещание выполнил.       Правда, чересчур поздно. Что было бы, убей Леви Зика вовремя. Убей он его ещё у ворот Шиганшины, убей он его в Либерио, убей он его в лесу гигантских деревьев, безо всяких попыток куда-то там отвезти. Он не задавался этими вопросами по-настоящему, он же не Эрвин Смит с вот такенной башкой, чтоб размышления размышлять, но они приходили к нему ночами: а что если бы?.. В чем из случившегося лично он виноват? И что сказал бы Эрвин на то, что Леви так затянул исполнение его приказа.       — А мне станет легче, — пообещала Елена. — Я вышибу тебе мозги, и мне станет легче.       — Давай, — согласился Леви. — Но на облегчение не рассчитывай.       В доме заплакал ребенок, послышались шаги и тихий утешающий голос.       — Только…— начал Леви, но Елена перебила его, нервы у неё были на взводе:       — Что?       — Давай не здесь. Ждала шесть лет, можешь ещё пятнадцать минут подождать? — он кивнул на пандус из досок, пристроенный к торцу веранды специально для того, чтобы он мог самостоятельно съехать на поляну за домом. Мозги на траве всяко лучше мозгов в фарфоровых чашках.       Ребенок в комнате хныкал, жена Конни его укачивала. Елена опустила пистолет.       — И что мне делать в эти пятнадцать минут? — спросила она.       — Чай пей.