Жизнь и смерть

Утро в Лютном переулке начиналось с глухим ворчанием водостоков. Аберфорт почти не сомкнул глаз — сны были рваными, больше походя на кошмары. Они истощали его куда больше, чем бессонница, и потому в какой-то момент он просто перестал с ней бороться. Голова была чугунной. Спустившись вниз, в пустой бар, Эйб машинально расставил стулья и протёр стойку — рутина всегда его отвлекала. А мысли всё крутились вокруг незваного гостя на втором этаже. "Сдох там, небось", — с мрачным удовлетворением подумал он, наливая себе кружку чёрного кофе. От одной этой мысли на душе стало чуть легче. Но ненадолго. Потому что если сдох — это новые, ещё большие проблемы. С призраками, с розысками, с Альбусом, в конце концов. Всё снова упиралось в Альбуса. Он поднялся по скрипучей лестнице и остановился у двери. Ни звука. Эйб постоял с минуту, прислушиваясь к собственному напряжённому дыханию, а затем резко распахнул створку. Геллерт спал. Или лежал без сознания — разницы было немного. Он сбросил с себя одеяло, и Аберфорт увидел, что тот не разулся — грязные сапоги испачкали голый матрас. Эйб с силой сжал кружку в руке, кофе плеснулось на пол. — Эй. — Его голос прозвучал хрипло и громко в утренней тишине. — Вставай похмеляться. Гриндевальд не шевельнулся. Эйб шагнул к кровати и грубо ткнул его в плечо. — Я сказал, подъём. Только тогда Геллерт повернул голову на подушке. Его разноцветный глаз был мутным, запавшим, а белый — по-прежнему пугал своей мёртвой неподвижностью. Он с трудом сфокусировался на Аберфорте, и на его измождённом лице промелькнуло что-то вроде старой, привычной насмешки. — Как трогательно, — прошептал он. — Ждал у моей постели всю ночь? — Ждал, когда ты, наконец, издохнешь, чтобы выкинуть твой труп в канаву, — отрезал Эйб. — Вставай. Или прикинься мёртвым по-настоящему, я не против. Он оглядел комнату. Стопка белья на столике, пыль на комоде, сам Гриндевальд — бледный, растрёпанный. Выглядел он так, словно его прожевали и выплюнули. И всё равно даже в этом жалком состоянии в нём было что-то, что заставляло Эйба сжимать кулаки. — Воды, — выдохнул Геллерт, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Ради всего святого. — "Всё святое" кончилось, как только ты пересёк мой порог, — проворчал Аберфорт. Но всё же вышел за графином и стаканом. Он с таким стуком поставил их на прикроватную тумбу, что стекло чуть не разлетелось вдребезги. Геллерт с трудом приподнялся на локте, руки у него дрожали. Он пил жадно, с закрытыми глазами, и Эйб с неприязнью наблюдал, как двигается его кадык. — Ну? — нетерпеливо спросил Аберфорт, когда Гриндевальд опустошил стакан. — Говори. В чём вопрос твоей "жизни и смерти"? И по возможности коротко. У меня дел невпроворот. Геллерт медленно открыл глаза. Взгляд его стал чуть яснее, в нём появился знакомый огонёк насмешки. Некоторым образом это даже слегка успокоило. — Ты стал таким нетерпеливым, Аберфорт. Возраст? Или одиночество так на тебя действует? Эйб фыркнул и сложил руки на груди. — Одиночество? У меня тут каждый вечер полно таких умников как ты. Только они не пытаются сдохнуть у меня на пороге, не заплатив. Он подошёл к занавешенному окну, резко дёрнул штору. Бледный свет упал на Геллерта, и тот поморщился, будто от боли. Лицо его при свете ещё более измождённым, тени под глазами почти казались синяками. — Если тебе нужны деньги... — То мы оба знаем, что у тебя я не возьму ни цента, — мрачно усмехнулся Аберфорт, подвигая единственный стул к кровати и седлая его задом наперед. — Так что выкладывай всё как есть. Геллерт издал короткий, хриплый звук, больше похожий на кашель, чем на смех. Он откинулся на подушку, и на мгновение маска надменности сползла, обнажив чистую, неприкрытую усталость. — Как бы банально это ни звучало, Дамблдор, на этот раз всё именно так. Жизнь. И смерть. — Он провёл рукой по лицу, и пальцы его заметно дрожали. — Моя, если ты не догадался. — Удивительно, — язвительно бросил Аберфорт, упираясь подбородком в спинку стула. — А я думал, ты пришёл поболтать о погоде. — Погода... — Геллерт снова странно усмехнулся, глядя в потолок. — Она всегда ужасна в тех местах, где они близко. Холод, который пробирает до костей. Но тебе это не грозит. Ты для этого слишком чёрств. — Ну спасибо. — Ты не понимаешь, — вздохнул Гриндевальд. Казалось, объяснения и без того потребовали много сил, потому Аберфорт сдержался от очередной злой колкости. Он молча наблюдал за тем, как Геллерт ворочается, пытаясь сесть на постели, не делая попыток ему помочь. — Не понимаю, — согласился Аберфорт спустя пару мгновений. — Куда бы ты ни влез, я уверен, мой брат смыслит в этом больше. Я так и быть отправлю ему сову, если ты... — Нет! — Геллерт резко дёрнулся, задев локтём графин на тумбе так, что тот опасно подвинулся к краю. — Альбус ничего не должен знать. Это подвергнет опасности и его, и меня. Мы связаны клятвой. Аберфорт смутно представлял, что это значит, хотя однажды Ал попытался ему это объяснить на волне очередного раскаянья. Но картинка всё ещё не желала складываться, поэтому он лишь выгнул бровь, демонстрируя, что объяснения Гриндевальда ничерта ему не прояснили. Геллерт тяжело вздохнул. — В своих видениях я нырнул слишком глубоко. Увидел то, что не предназначалось для живых. И теперь те, что стерегут эти границы, видят меня. Магия в моих жилах для них — как сигнальный костёр в ночи. Любое заклинание, любая вспышка энергии — это приглашение. Они придут по этому следу. Аберфорт слушал его, не меняясь в лице. — Кто "они"? — Привратники. Тени. Я не знаю, как их назвать на твоём языке. Сущности, для которых наша магия — это пища. А та магия, что во мне... — Значит, и Альбус тоже... — начал Аберфорт. — Да, — резко перебил его Геллерт. — У меня не получилось разрушить клятву, магия до сих пор воспринимает нас как единое целое. Для этих созданий мы — одно существо. — И ты решил привести каких-то потусторонних падальщиков в моё заведение, — с сомнением проговорил Дамблдор, хмуро пялясь на Гриндевальда. — Здорово придумано. — Ты почти не пользуешься магией в последние годы, твоя сила стихийна. На время это собьёт их со следа. Стул скрипнул. Аберфорт поднялся на ноги, сдвинул графин на середину тумбы и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Геллерт не сводил с него глаз. — От меня ты что хочешь? — наконец, прохрипел Эйб, останавливаясь напротив окна. — Чтобы я тебя приютил, пока эти кем-бы-они-ни-были не припёрлись и не разнесли мой бар в щепки? Гриндевальд сдержанно выдохнул в ответ на дилетантское предположение Дамблдора. — Я хочу спрятаться, — тихо, но чётко сказал Геллерт. — И для этого мне нужно кое-что найти. То, что может скрыть меня от них. Навсегда. — Ага, — проворчал Аберфорт. — Дай угадаю. Камешек, мантия и палка. Опять твои детские сказки... — Не сказки, — голос Гриндевальда внезапно зазвучал с прежней, привычной железной уверенностью. — Мне нужна мантия. Она здесь, в Англии. Но я не смогу добраться до неё сам. Мне нужен проводник. Эйб перевёл тяжёлый взгляд на Геллерта. — То есть, твой гениальный план — это чтобы я, как козопас, повёл тебя, великого Геллерта Гриндевальда, на поиски плаща-невидимки, спасая тебя от призраков? И всё это под соусом того, что если тебя съедят, то мой братец сойдет с ума? Геллерт смотрел на него, не мигая. — Он сойдет с ума не метафорически, Аберфорт. Наша связь... она глубже, чем ты думаешь. Если они разорвут мою душу, его постигнет та же участь. Он ищет способ разорвать эту связь, но не успеет. Эйб отвернулся и подошёл к окну. Он смотрел на грязную мостовую Лютного переулка, на этот знакомый, прогнивший, но свой мир. И снова, снова эта петля на его шее. — Чёрт бы вас побрал, — тихо прошипел он. — Ладно. Говори, что делать.