Запах

Сегодня мозг рассеянного режиссера не желал работать совсем. Усталое ватное тело растеклось по кожаному креслу, и Токито на подкорке сознания отметил, что не зря прислушался к Генье и согласился заменить скрипучие аллюминевые стулья. Спина после многих часов работы стала чувствовать себя гораздо лучше, а некоторые актëры готовы поклясться, что после данного «обновления» криков и срывов на них со стороны начальства стало в половину меньше. Но на самом деле не удобные кресла были причиной такого резкого смягчения характера Муичиро. Не долгожданный комфорт от мягких подушек заставлял его щëки неприлично розоветь во время дождливой сцены с погребением друга главного героя. Вернее сказать, огнём пылала одна щека, та, что днëм ранее ощутила на себе весь калейдоскоп чувств, которые Танджиро испытывал к своему режиссëру. Бурный поток эмоций так и отпечатался ярким ожогом на бледной коже, отчего даже три слоя тональника не справлялись со своей функцией. Сам же Токито чувствовал себя не иначе, как отвратительно. Можно подумать, что это его привычное состояние, но сегодняшнее «отвратительно» было в разы хуже, чем обычно. Он чувствовал себя униженным, прибитым к стенке, растерянным. С одной стороны Муичиро искренне злился на Танджиро и на то, что этот дерзкий парнишка позволил себе подобные вещи. Но с другой он наконец понимал. Понимал всё, что чувствовал Камадо, и каким дураком тот выглядел во всей этой ситуации. Танджиро решил, что это Муичиро выложил злополучный пост, и его реакция вполне понятна. В данном случае актëра использовали как покладистого и исполнительного щенка, который только делает свою работу и не тявкает почём зря. Но тут выяснилось, что щенок умеет кусаться. Только вот Токито сам сломал голову, размышляя о том, кто мог так подшутить над ними двумя и пощекотать нервы их хрупкой репутации. И пока он томно думал о всяком, вальяжно подперев отяжелевшую голову, актëры уже завершили сцену и порасползались по съëмочной площадке на перерыв.       — Так, всем подобрать сопли! Начинаем! Камадо, где твоя напарница? — закричал в рупор пробудившийся ото сна режиссëр, решив, что все уже достаточно отдохнули. Волосы на красной макушке встрепетнулись от внезапного громкого звука, и бедный Камадо чуть не пролил стакан кофе себе на рубашку.       — Сегодня утром она предупредила в общем чате, что плохо себя чувствует. Ледышка, ты что опять спишь на ходу? — рядом на свободное кресло присел Генья с двумя бутылками газировки в руках и подал одну приятелю.       — Не заметил, — вполголоса буркнул Токито, хлопнув ладонью по крышке бутылки. Внутри затарахтел стеклянный шарик, поднимая наружу шипучую пену.       — Тогда отрабатываем промежуточную сцену в парке, — поправил себя Муичиро и тут же обхватил губами горлышко, ведь напиток уже грозился выйти за пределы бутылки. Генья повторил за ним, отпил пару глотков и поспешил кое-что сообщить своему старшему коллеге, перекатывая шарик по выемке.       — Мы уже полгода резину тянем, а результат стоит на месте. Сцена с танцем на корме яхты одна из основных, а мы к ней почти не притрагивались. У нас нет времени ждать. Пусть Камадо ищет временную напарницу. Давай возьмём кого-нибудь из массовки? Токито эта идея явно не понравилась. Он едва не поперхнулся лимонадом, отставил бутылку в сторону и возмущëнно принялся выражать протест.       — Ты же сам сказал, это ключевой момент в фильме. На эту роль нельзя ставить кого попало, пусть даже временно, иначе один неисправный болт угробит весь механизм! Меня не просто так главным сценаристом, режиссëром и продюссером поставили, я в этом деле кое-что да соображаю! — Муичиро покрутил указательным пальцем в воздухе, будто бы пригрозив напарнику чем-то.       — Ладно-ладно, я понял. Тогда... — Генья спорить не стал, зная своего невыносимо упëртого приятеля с детства. Он лишь задумался над тем, как решить образовавшуюся проблему с нехваткой кадров и озадаченно почесал подбородок.       — Тогда пусть твой брат пока встанет на замену. К его профессионализму уже не подкапаешься.       — Нет! — Токито моментально вскочил со своего места, задев бедром низенький стол. Обе бутылки опасно затрепетали, но остались стоять.       — Кто-нибудь другой... — добавил он чуть тише, снова скатываясь на пригретое кресло.       — Поиски могут затянуться надолго, мы не можем себе позволить тянуть ещё дольше, — Генья терял терпение. В отличие от старшего коллеги он различал работу и личные отношения, а так же не приветствовал фаворитизм и предвзятость.       — Я сказал нет! — в ответ ему снова прилетел категоричный отказ.       — У тебя есть более убедительные аргументы? — Генья будто сам на секунду стал актëром и наигранно приставил ладонь к уху, приготовившись внимательно слушать.       — Так я и думал. Поехали! Не дождавшись ответа, он вырвал у коллеги громкоговоритель и вызвал на сцену нужных ему людей. В отличие от по уши довольного такому раскладу Юичиро Танджиро словил лëгкое волнение. Эпизод с танцем действительно сильный. Одно неверное движение, — и момент будет испорчен. Сам парнишка несколько раз репетировал со своей напарницей, но в результате получалось больше правок и замечаний от режиссëра, нежели самого танца. Страшно представить себя на месте Токито, который вовсе не учил хореографию и видел танец лишь со стороны. Забавно, что красноголовый успевает переживать за других, особенно за того, кто успел вдоволь подорвать к себе доверие. Из колонок полилась музыка. Танджиро встрепетнулся, но быстро проглотил волнение вместе с густым комом. Когда дело касается сьëмок, он умеет отключить голову и полностью погрузиться в роль. Благодаря фантазии он воспроизводит нужные звуки, запахи, ощущения. Вот уже яхта легко покачивается на волнах из стороны сторону. Слышно шум воды, отдалëнный гул мотора. Пахнет солью и свежестью. Вокруг зажглись цветастые гирлянды, а бескрайнюю водную гладь окутали сумерки. И лишь большой корабельный фонарь роняет свет на просторную корму из белого дерева. Танджиро делает шаг и робко тянет руку, его партнёр тянет руку в ответ. Они не касаются, — слишком рано. Сильная шершавая ладонь скользит до чужого локтя и хватается чуть выше. Точно так же делает и Токито. Их руки сплетаются, словно молодые веточки ивы, плавно расходятся, и постепенно Юичиро оказывается в объятиях, окольцованный нежным хватом. Он чувствует лопатками, как бьëтся чужое сердце. Чëтко, размеренно и будто в такт музыке. А своё же отчего-то спешит. Танджиро кратко выдыхает в чужую шею, опаляя кожу кипящей страстью. Его герой влюблëн. Этот танец служит для него своеобразным признанием. Но любовь эта безответная, и в следующее мгновение героиня должна будет разбить ему сердце своим резким отказом. Танджиро со сладостным трепетом проходится ладонями по чужой талии, и его партнëр плавится на плече, едва не позабыв движения. Музыка накатывает с новой силой. Юичиро резко отстраняется, игриво проводя подушечкой пальца по причудливому шраму на лбу, по контурам носа, останавливается на губах и с интересом фиксирует на них взгляд. Затем ему будто сносит крышу. Он снова припадает к чужой груди, сплетает их пальцы вместе, и Танджиро ощущает, как палубу накрывает ледяной волной. Яхта кренится назад, и держать равновесие уже не получается. Тело ведёт в сторону, и вот уже он сам оказывается окольцован. Тонкие изящные пальчики со стильным перстнем накрывают плечи. Свет фонаря меняется с тëплого жëлтого до терпкого вишнëвого. Каждое соприкосновение будоражит, оставляет свой особый неповторимый след, которым не удаëтся насладиться как следует из-за быстрого ритма музыки. Оба делают резкий разворот, и вот влюблëнная пара уже прогуливается под руку, постукивая каблуками по деревянной палубе. Их лица встречаются. Юичиро ловит на себе глубокий опьянëнный взгляд, и его немного потряхивает от внезапно накатившей лихорадки. Статная спинка искусно изгибается под плавную капель мелодии, и та перетекает в бурную струю. Их тела снова рассоединяются и оказываются в разных частях кормы. Героиня топчется на месте, медлит. В сценарии её здесь уже быть не должно, но громкоговоритель всё молчит. Генья ведь давно запинал его под стол, а сам заткнул приятеля собственным галстуком в качестве кляпа и всё это время придерживал его тонкие хилые руки, чтобы тот не смог прервать выступление. Песня переходит в напевный куплет, и Танджиро выставляет руку, будто спрашивая разрешения. Между ним и напарником проносится искра, будто бы они общаются на неком невербальном языке, понятном только им двоим. «Ты мне веришь?» — спрашивает Танджиро горячим взглядом. «Верю» — отвечает холодный морской бриз зелëных глаз и сверкает неподдельной радостью. Они снова сходятся в страстном танце, словно сумасшедшие. Каждое движение одного дополняет движение другого с невероятной чëткостью, плавно и так чувственно, что в один момент, когда герой садит возлюбленную на своё колено, а та обнимает его за шею и эротично выгибает ногу, зал вдруг взрывается восхищëнными возгласами. Актëры уже, кажется, не соображают, что находятся на сцене. Ими двигает неизвестное чувство свободы. Юичиро танцует так, будто за спиной выросли крылья, а Танджиро лишь перебирает их мягкие пëрышки и прожигает в партнëре дыру двумя тлеющими углями, заставляя едва держаться на ногах. Токито справляется откровенно плохо, и главному герою приходится придерживать возлюбленную, слегка нависая сверху. Эта власть, этот повелительный взор, этот первобытный хищный голод вынуждают беспрекословно подчиниться. Юичиро кружится чарующим вихрем, сопровождаемый шлейфом лоснящихся распущенных локонов. Они пахнут льном, голубикой и сыростью речки. А ещё притворством, слезами и болью. Брови скользят по широкому лбу и изгибаются тонкими дугами. Теперь во взгляде присутствует сопереживание. Оно сочится сквозь кожу, и Токито ощущает его почти физически. «Он понимает. Он чувствует» — вторят собственные мысли. Тела сплетаются в чувственном танце и на этот раз находятся близко-близко. Губы подрагивают от желания, а по залу проносится волна изумления. Юичиро уже не смотрит на партнëра. Полуприкрытые глаза зарастают пеленой грëз, а по щеке внезапно тянется тонкая влажная дорожка. Мозолистая рука зачëсывает назад тëмную прядь и остаëтся на остром подбородке, выбритом до тошного тщательно, точно детском. Танджиро приподнимает смазливое личико на свой уровень, думает всего секунду и припадает к чужим губам. Но долгожданного поцелуя не случается. Яхта сталкивается с довольно крупной волной, и красноволосого отбрасывает в сторону. Только спустя время он чувствует, что его взяли за ворот и оттащили, а Юичиро, оставшись без опоры, обессиленно падает на деревянный пол сцены и кратко шипит. Танджиро часто моргает. Глаза гаснут и принимают привычный тëмный оттенок. Палуба под ним со звонким треском проваливается, и обстановка сменяется полумраком съëмочной площадки.       — Вот же! Не успел, — подбегает Генья, держа себя за колени в попытках перевести дух.       — Сильно больно? — красноволосый припадает к полу и придерживает Юичиро за спину, помогая занять сидячее положение. Тот хватается за локоть, но даже виду не продаëт, что ему больно. Улыбка так и тянется до ушей, но Камадо так просто не проведëшь. Снова этот запах лжи распыляется по сцене токсичным облаком. Танджиро настойчиво задирает рукав чëрной водолазки и обнаруживает содранный локоть. Из мелких ран сочится пара алых капель, и он просит кого-то из актëров принести бинт или вату.       — Рекомендую приложить к месту ушиба что-нибудь холодное, — советует Генья, выжимая свой мокрый галстук.       — Пусть сердце своё приложит! — выплëвывает Муичиро и тут же багровеет от гнева и неловкости одновременно. Здесь же присутствует и ревность. Она обжигает особо чувствительные щëки, нос и кончики ушей. Бровь подрагивает от напряжения, а уши закладывает белым противным шумом.       — Разве можно так с братом? — вставляет своё слово Танджиро, и его разочарованный взгляд острой бритвой проходится по бледной коже режиссëра. На секунду ему становится стыдно, но он тут же берёт себя в руки и позволяет волне гнева поглотить его опять .       — А он думал об этом, когда так со мной поступал? Да Юичиро вообще никогда не думает! Он застрял в детском возрасте и выдаёт своё ребячество за актëрство! Я уже не сопливый ребёнок, который способен проглотить обиду и забыть всё через день-другой! Я тоже могу мыслить, мечтать и чувствовать. Только меня он никогда не слушал. А теперь и ты не хочешь слушать. Да пошли вы к чëрту оба! Последние слова эхом отдались от просторной съëмочной студии, заставив дребезжать хлипкую аппаратуру. После воцарилось гробовое молчание, прерываемое лишь шёпотом массовки и суетой вокруг пострадавшего Юичиро. Его увели в гриммëрную, а вот Танджиро вылетел из этого злополучного места сам, демонстративно хлопнув за собой дверью. Он не мог понять, как в таком миловидном и беззащитном существе умещается столько яда и эгоизма к собственному родному брату. К близнецу! Всякие братья и сёстры ссорятся между собой, но это уже не вписывается ни в какие границы дозволенного. Возможно Танджиро зря сейчас оправдывает старшего Токито, и за этой лучистой издевательски довольной маской прячется ещё большая гниль, чем у младшего, но он не мог знать наверняка. Камадо уже ни в чём не уверен. Можно ли вообще здесь кому-либо доверять? Эта неизвестность заставляет чувствовать себя подвешенным на крючке над кипящим котлом. С каждым днём этот крюк разрывал одежду своим острым концом и приближал неизбежную участь быть сваренным заживо.       — Танджиро, погоди... Со спины донëсся жалобный тонкий голос режиссëра.       — Ещё не наговорился? Что опять? — взъелся Танджиро как по команде и резко обернулся. Окликнувший держался за руку, перетянутую тонким слоем бинта.       — Ох, прости, я принял тебя за брата. Между парнями возникла вязкая неловкость. В горле успел подсобраться жар, — кровь скапливалась в голове, оставляя оледенелые конечности подрагивать от ноющей ломки. Первым начал Юичиро, неуверенно и зажато, и Танджиро вдруг осознал, что впервые видит его таким.       — То, что было... — бросил Токито в накалившийся воздух и тихонько прокашлялся.       — Между нами, — добавил он значительно ниже хриплым бархатным тоном. Камадо вопросительно захлопал глазами, постепенно розовея от смущения.       — Что ты! Это ведь просто игра! Мы же только отрабатывали сце... — он тут же начал оправдываться, пока не вспомнил первоначальный сценарий, который никак не совпадал с тем, что эти двое только что творили на сцене.       — Хочешь сказать, ты вообще ничего не почувствовал? — Юичиро сникал, с каждой секундой мрачнея, пока не скатился по стене лицом в колени. При виде его жалкого раздавленного состояния Танджиро забеспокоился и позабыл о том, что минуту назад хотел уехать из этой дыры как можно дальше.       — Прости, что заставил тебя думать иначе, но я просто... Я, кажется, — собственный голос звучал всё более неуверенно, пока не превратился в неразборчивое мычание и вовсе не стих. В голове невольно начали всплывать картинки их странного представления. Звуки, ощущения, запахи. Точно! Этот запах, что удалось поймать лишь на мгновение, запах зимнего мрачного полудня. Так пахнет разбитая коленка в детстве, тоскливый грибной дождь поздней осенью, опавший лепесток яблони, старый поросший мхом пень. Такой спокойный и неоднозначный аромат благоухания и разложения одновременно.       — Почувствовал! — выкрикнул Танджиро, испугавшись сам себя. Изумрудные влажные глаза выглянули из-за шторы тëмных волос и задержались на чужом лице. Изучали, пытались что-то рассмотреть, и, по-видимому, всё-таки нашли то, что искали, потому что в ту же секунду Юичиро сменил позу, сев на колени, и потянулся навстречу красноволосому парнишке. Сначала это была неуверенная попытка на пробу, но не ощутив никакого сопротивления, он немножко настойчивее прижался к груди и ощутил приятное тепло, будто его кожу ласкало яркое летнее солнце. Танджиро не знал, что именно он почувствовал, но ему и не нужно было. Токито рассказал всё сам.       — Чем больше мы взрослели, тем больше Муичиро продолжал отдаляться. Сидел за своими конспектами день и ночь, зубрил тексты перед зеркалом и грезил лишь о том, чтобы стать актëром. Я просто хотел быть рядом! Дрожащее тельце утонуло в объятиях сильных рук. Танджиро пригладил тëмную макушку и впервые за долгое время искренне и мягко улыбнулся.       — Ты боялся сепарации с братом? — он ласково шепнул на ухо, приметив серебряную серьгу того же стиля, что и перстень. Юичиро смог выдавить из себя лишь беззвучное «угу», прежде чем уткнуться лицом в дружеское плечо и забыться в долгожданной эйфории. Будучи непонятым никем из своего окружения, ненавидимый собственным братом, он был вынужден натянуть на голову маску притворства и мозолить глаза своим образом вечно весëлого клоуна. А тут ещё внезапно прорезались сценические таланты, сыгравшие не последнее место в карьере актëра, которую Юичиро выстраивал по кирпичику, батрачил без остановки, хватался за любую роль, оттачивал свою игру до совершенства, лишь бы урвать место в этом фильме и увидеть Муичиро одним глазком. Кто же знал, что тот до сих пор держит на него обиду? Нелепая случайность навсегда разделила близнецов или же необъективность жюри. А быть может роль действительно сыграл необычайный природный талант. Какой теперь в этом смысл, если младший брат его терпеть не может и смотрит как на сор, прилипший к лакированному ботинку?       — Со мной можно плакать, — снова прошептал Танджиро, и через две минуты коридор заполнился едва слышными подавленными всхлипами. Слёзы больше не ощущались, как что-то постыдное, а объятия превратились в нечто сакральное и даже необходимое. Прямо как тогда, на сцене, они понимали друг друга без слов, общаясь лишь лëгкими жестами. И хоть Юичиро иногда отпугивает своими ребяческими выходками и флиртом, они оба преследовали одну и ту же цель — растопить ледяное сердце Муичиро, чтобы тот подпустил ближе. Один хотел разобраться во всей той ситуации с постом, второй — добиться прощения или хотя бы простого человеческого понимания. Вокруг ворчливого и неприступного режиссëра закручивалась спираль, состоящая из вопросов, секретов и недоверия, жëскими рëбрами сдавливая всех: и Юичиро, и Танджиро, и даже Генью, мирного и дружелюбного помощника на подхвате, который явно не тот, за кого себя выдаёт. В этой театральщине вообще никому верить нельзя, особенно таким тихоням, как он!