***

Впервые он видит проповедника, когда гуляет по столице, только что отправившись сюда на отдых. По мостовым змеится под непрестанным ветром все тот же, успевший осточертеть еще в пустыне рыжий песок; кажется, что заброшенных зданий и оборванных прохожих с каждым приездом становится все больше, и в то же время в городе просто слишком много всего — людей, шума, хаоса. Какой контраст с привычной ему обстановкой, где каждая новая фигура или явление привлекают внимание: могут сулить смертельную опасность или нежданную удачу, но, во всяком случае, требуют мгновенной реакции. В городе же, напротив, приходится сдерживать себя, чтобы не реагировать. И при таком раскладе желание сунуться в самую толчею отдает никчемным самобичеванием, но он все же не спешит покидать одну из площадей почти в самом центре города — сосредоточие старых храмов соланнской эпохи, теперь превращенных в бордели, кабаки и торговые ряды. Все, что угодно, на любой вкус и кошелек — лишь бы не представляющее угрозы новой власти и вере… Если, конечно, последней можно считать рабскую покорность вечно голодным тварям из земных глубин. Однако в голосе, разносящемся сейчас над площадью, покорности нет и в помине. Это — первое, что изумляет его, когда он начинает прислушиваться к тому, кого сначала принимает за очередного полубезумного нищего, пытающегося достучаться со своими причитаниями о «погибели мира» до давно ко всему привыкших горожан. Второе — что уже вглядевшись в фигуру облаченного в дорогую, но успевшную изрядно произноситься тунику растрепанного паренька он явно готов — не во всем, но слишком во многом согласится с его хлесткими утверждениями и скупыми выводами. Что-то новенькое в стаде идущих на заклание к демонам и их прислужникам бездумных овец, а?.. И мысль об этом поселяется в его голове чересчур прочно, чтобы испариться, едва он сядет за стол в одном из ближайших трактиров. Нет ничего поразительного, что он решает разузнать об ораторе через полезных людей (те удивлены, но не особенно). Как и в том, что приходит уже специально на следующую сходку любителей не больно-то сладких истин, провозглашаемых этим наследником давно извертевшихся в гробах от того, что сотворили их потомки, соланнских философов… А вот то, что проповедник со своим отчаянным протестом против «единственно возможного» порядка не исчезает из его мыслей даже после очередного месяца в пустыне — признак куда более необычный. Время идет — проповеди ниспровергателя страхов и жадности столичных горожан становятся не менее привычны, чем ласки местных продажных красоток. И, что заставляет основательно почесать в затылке, чуть ли не более долгожданны. А еще, как ни странно, вовсе не для него одного: слушателей здесь все прибавляется и прибавляется, в том числе тех, кто явно воспринимает провозглашаемое куда как всерьез. Но вместе с тем в голове все навязчивый стучит: парня же убьют, и произойдет это очень скоро — как ни он сам, ни его преданные соратники могут этого не понимать? Как у них не получается увидеть: они просто отправляют того, кого провозгласили своей новой надеждой, на заклание демонопоклонникам? И как они смогут жить дальше, когда это произойдет?.. Ответ — наверняка спокойно и с привычным, мать его, смирением. Он не любит ни быть на виду, ни рисковать — может, потому и дожил до своих лет, и даже заслужил какую-никакую репутацию на темной стороне столицы. Но проклятый провозвестник свободы со спокойными светлыми глазами все-таки разбудил в нем своими басенками нечто, без чего теперь и еда станет напоминать бесами данный песок, и воздух — отраву. Значит, он просто не должен этого потерять — и тут риск становится полностью оправдан. Днем, под ослепительным пустынным солнцем, звезды ни к чему — но до рассвета не найдется худшего расклада, чем утратить их сияние… Значит, придется стать тем, кто сбережет его — пока для всех не наступит новый день. *** Факел неплохо разгоняет мрак длинных коридоров, но у него едва ли получается сделать что-то с быстро достающим до костей подземным холодом. Может, потому-то двое юнцов в неуклюже обшитых металлическими бляхами кожаных доспехах стараются потеснее притереться плечами друг к другу… А, может, и не только поэтому. — Смотри, смотри! — парень с неровно отросшими черными кудрями поднимает огонь повыше. Свет очерчивает выбитые на камне силуэты, с малолетства знакомые любому жителю континента: фигура в длинном плаще, бок о бок с ней — другая, в панцире и мечом, сверху — осеняющая обоих трехконечная звезда. — Разве соланнцы уже верили в Троих? — на кругленьком личике длиннокосой девицы — сомнение и любопытство. — Разумеется, нет — Учитель и Воин тогда еще не родились! Ну, может, кто тут позже хоронился — как и мы, вот и изобразил… Ух ты, надпись! — Не по-нашему. И не по-мидландски. — Еще чего!.. Это древнеэллианский, как в священных трактатах. Кх-м-м, «рассвет», «звезда»… «Звезды засыпают на рассвете», вот. Ну, на что-то мне и семинария пригодилась! — Красиво… Только грустно, а? Отдающиеся эхом шаги заставляют обоих невольно подтянуться к оружию — и облегченно вздохнуть, когда в свете появляется знакомая лопоухая физиономия. Хотя ее обладатель настроен не слишком-то благодушно: — Слава Создателю, вы здесь! Нашли когда обжиматься, командир всех собирает, он вас… — Не завидуй! — ответ звучит слаженно, и эхо в этот раз особенно сильно. — Ладно, ладно, я так… О, картинки! Жалко, не такие, как, говорят, в фиоррских купальнях… — Не богохульствуй! — Нет, ну вообще ничего нельзя сказать!.. Идемте уже, мороз — как в альвской тундре, бр-р! Прощального взгляда на барельеф не бросает никто: у этих троих свои звезды и своя ночь — и им делать так, чтобы ей тоже однажды пришел конец.