Часть 1

Мимо проносились деревья с заснеженными кудрями, редкие одиночные домики, в которых, наверное, уже давно никто не живет, пустующие поля и перемерзшие реки. Ритмичное чу-чуханье, как называл это Сережа, поезда смешалось с сотней других звуков. Шелест простыней, постукивание металлической ложечки о стенки стакана в процессе перемешивания чая в соседнем купе. Размеренные, неторопливые шаги проводницы. Легкий шум голосов, стук разбивающихся об окно капель дождя, шепот ветра и звук мигающей лампочки, что никак не могла гореть ровно, все время гасла и снова загоралась. Лежа на коленях Ольги, Сережа рассматривал ее лицо. Беспокойное, какое, вероятно, было позволено видеть только ему. Снизу оно напоминало луну. Бледная, мраморная кожа, обрамленная белыми волосами. Глаза – два зеленых огонька. Влюбленные. Отчаянные. Казалось, они вполне могли быть маяком для заблудившихся в ночи кораблей. Ориентиром. Спасением. Она улыбалась краешком губ, задумчиво перебирала пальцами густые волосы Барановского, наблюдала за блеском его глаз. На душе было спокойно. Как никогда прежде. Он прижимался ближе к Ольге. Слышал стук ее сердца. Ощущал трепет внутри ее живота. А может, то, что казалось ему трепетом в ней, на самом деле были бабочки в нем? Развелись, зашуршали нежными хрупкими крыльями, заметались, заполонили все пространство внутри, вытеснили органы, защекотали легкие. Они питаются ее любовью. Объедаются. Растут, превращаясь из маленьких насекомых в созданий размером, наверное, с птицу. Размножаются, окончательно занимая все место. – Мы же будем счастливы, да, Оль? – смотрит с надеждой, ластиться к руке. – Будем, милый, будем, – улыбается, сладко, нежно, по родному. По макушке треплет, а по глазам видно, что она будет стараться сделать все, чтобы именно так и было. – Я люблю тебя, – шепчет. Он не любил такое вслух говорить. «Это же личное!» – всегда твердил. Личное надо тихо говорить, не разбалтывать никому постороннему. Если шептать о любви, а не кричать о ней, то в секрете таком, будто в домике собственном, она и сохранится дольше. Ольга раньше не понимала к чему все это. Зачем в секрете держать, на ухо шептать? Скоро прониклась, полюбила эту щекочущую шею бороду и Серёжу, который тихо-тихо говорит «люблю тебя», а потом в объятьях виснет. Барановский вообще объятья любил. А в следствии и Ольга полюбила. Только не чьи-то чужие, не просто объятья. Именно его. Серёжины. Будто детские, когда он повисал на шее ее, утыкаясь носом в плечо. Когда она могла сжимать его спину, зарываться в волосы. Когда могла кутаться с ним в одеяло в холодные зимние вечера. Когда Серёжа мог лечь на нее сверху, прижаться всем телом к груди, родной, любимой, а она целовать его в висок, за плечо обнимать и приговаривать, шепотом обязательно, – «Ты мой хороший... маленький мой...». Иногда казалось, что Ольга с ним, как с ребенком возится. Оберегает вечно, трясется за мелочь каждую, а он только ногой топает да говорит, что он сам может, большой уже. На деле же, Барановский скорее котом был. Прикосновения любил, когда хвалили его, по голове гладили. Повалятся любил на кровати, растянувшись во весь рост. Мурчал, когда Ольга обнимала его в очередной раз, за ухом целовала. И этим смех ее вызывал. Звонкий, чистый, мягкий. Уютный. Теплый. Родной. О Серёже только заботиться хотелось, по голове гладить, целовать наморщенный нос. А Барановский в долгу не оставался. Всегда отдавал любовь взамен. «Заряжает своей энергией на годы вперёд» – думала Ольга. Казалось, что если сейчас всю любовь что он даёт принять, то на ближайшую вечность хватит. – Сейчас приедем в Питер и свадьбу там сыграем, как планировали, да? – шарит рукой по сиденью, находит ее ладонь, сжимает крепко и, поднеся к губам, целует бледные костяшки пальцев. – Конечно, Серёженька. Мосты, поедем, разводные, смотреть. – Улыбается, видя детский блеск в его глазах, – Дворец тебе Екатерининский покажу. Набережную. – Договорились. – уголки губ ползут вверх. Переплетает их пальцы, глаза закрывает. – Спи, мой хороший. Тебе отдыхать после больницы нужно, – целует его в лоб, по макушке поглаживая. Второй рукой сжимает его ладонь. Серёжа вновь шепчет слова любви, переворачивается на бок, за коленки женщину обнимая. А Воронцова вдыхает его запах. Сладкий и чуть горький. И сама, на стену облокотившись, глаза закрывает. – Люблю тебя, – шепчет перед тем, как погрузится в объятья сна.