Часть 1

Отсутствие ответов на сообщения с самого раннего утра, с десяток или даже с два проигнорированных звонков – всё это в Т/и пробуждало тревогу и в то же время заставляло раздражаться. Губы становятся с каждым разом влажнее и вместе с тем всё больше мелких ран на них появляется. Вредные привычки возвращаются к ней мгновенно, стоит испытать стресс.  — Ну и где он, черт возьми? — она шепчет себе под нос, вгрызаясь глазами в экран телефона, где в очередной раз написано «абонент недоступен». Дайнслейф только вчера пообещал, что сегодня проведёт весь свой день с ней, но что в итоге? Мужчина, как обычно, молча и на удивление абсолютно беззвучно, покинул дом похоже ещё с первыми лучами солнца – в семь утра прозвенел её будильник, а простыни уже утеряли тепло чужого тела. В голову мгновенно прокрадываются наводящие на ужас мысли, они вызывают тревогу, нервозность, панику. И ей в действительности тяжело каждый раз отгонять от себя подобные фантазии, после того, как Дайнслейф не раз и даже не два позволял себе являться перед ней в крови. Пусть и очень редко, когда в своей, даже так это не делало ситуацию легче хотя бы самую малость. Ей вспоминаются слова, что он из раза в раз повторял, стоило ей в недовольном тоне заговорить о его «работе»: «Со мной всё будет хорошо» — его голос всегда звучал твёрдо, абсолютно уверенно и совершенно спокойно. И только в светло-голубых глазах, что он боязливо отводил в сторону, она могла разглядеть толику страха и встревоженности. Она не винила его в том, что ему было страшно, не винила в том, что он каждый раз боялся под покровом ночи покидать их дом лишь с одним пистолетом за пазухой и запасной обоймой. Она винила его лишь в том, что он молчал, что пытался со всем справиться сам, не давая ей и шанса стать его поддержкой. Т/и прекрасно осознавала, насколько ничтожны бывали её попытки помочь, когда его проблемы были таких масштабов, что ей было сложно представить, и от этого становилось хуже. От осознания, что твой любимый человек страдает, а ты абсолютно бесполезен, как бы ни хотел облегчить его ношу. Т/и устало падает на диван. Глаза сверлят потолок, а голова занята лишь одним. «Скорее бы ты вернулся ко мне». Т/и множественное количество раз корила себя за собственные чувства к Дайнслейфу. К мужчине, которому нажать на курок пистолета направленного в чужой лоб - легкое дело пары секунд, а не множества часов раздумий или преследующих кошмаров и угрызений совести после. Похитить чьего-то близкого человека, пытать для получения необходимой информации, в конце-концов, просто убить кого-то без как таковой важной цели, просто потому что этот кто-то «мешался» на пути – это его обычная рутина, происходящая почти ежедневно, ежечасно. Она уже несколько раз судорожно собирала в чемодан свои вещи, намереваясь покинуть дом наполненный их общими воспоминаниями. Плохими, хорошими — неважно. Эти воспоминания были, существовали, они буквально впитались в подкорку её мозга, и она ни за что не смогла бы их забыть. Не захотела бы. Не захотела бы забывать нежные прикосновения его грубых рук к бархатной коже её щек, шелковистым волосам; не захотела бы забывать как покрытые мелкими шрамами даже пальцы осторожно переплетались с её, после крепко сжимая её мягкие ладошки. Полный любви взгляд светло-голубых глаз, точно ясное небо в теплый весенний день, которые она когда-то ошибочно приняла за некое олицетворение льда, страхом сковывающий душу. Проходят минуты, пока Т/и с закрытыми глазами перелистывала воображаемый альбом с картинами прошлого, она внимательно рассматривает одну за другой, всматривается в детали, пока беспокойные чувства и мысли прекращают терзать её душу. Стоило мимолетному спокойствию захлестнуть её голову, как она тут же провалилась в сон. *** Резкие повороты ключа в замочной скважине, небрежно прожатая дверная ручка. Т/и проснулась мгновенно, потерянно озираясь по сторонам — совсем упустила из виду момент, когда её так внезапно и совершенно не вовремя утянуло в сон. Глаза зацепились за неприкрытое шторами окно. Одна лишь полная луна освещала улицы и лишь несколько фонарей раздражающе мигали под окнами. — Дайн, это ты? — отчего-то боязливо позвала она. Спрашивать, он ли это, было столь же глупо, сколь думать, что это мог оказаться кто-то другой: они были единственными двумя, кто могли иметь ключи от этой квартиры. Т/и резко поднимается с дивана, чтобы выйти мужчине на встречу. — Кто же, если не я, — крепкие руки мгновенно заключили Т/и в тёплые объятия, стоило ей явиться в прихожей.  — Почему ты не брал трубку? И не отвечал на сообщения? — она звучит спокойно, и всё же Дайнслейфу удаётся уловить нотки беспокойства в её голосе. Он сжимает её в руках чуть крепче, тогда как она безвольно продолжает стоять, в ожидании ответа. Мужчина виновато поджал губы. — Так было нужно.  Как и всегда. Те самые три слова, которые она слышит в ответ постоянно, стоить спросить у него что-угодно по приходу домой. «Так было нужно» говорит он, когда приходит домой в чужой крови, а она спрашивает, что он натворил. «Так было нужно» тихо шепчет он, когда она узнает о том, что он снова кого-то было похитил.  — Ты в порядке? — устало шепчет Т/и. Любопытство вкупе со встревоженностью за любимого мучало изнутри, хотелось получить ответов и объяснений, но у этих желаний совершенно не было шанса сбыться, а простые попытки получить желаемые по-просту бесполезны. Она давно перестала стараться, и решила, что гораздо легче будет просто пропустить это, перестать к этому возвращаться и в конечном итоге напрочь забыть.  — Да. — отчеканивает мужчина, но Т/и почему-то не верит. Его руки чисты, одежда нигде не порвана, лишь во многих местах помята, волосы взъерошены и от самого Дайна несёт легким перегаром. Не брал звонки, потому что пил? Ах, нет. Он не делал этого, потому что «так было нужно». — Тогда хорошо. Я пойду спать, — Т/и сегодня холодна. Паника с тревогой, накатившая на неё несколько часов назад буквально высосала из неё все силы, что даже после сна она оставалась всё такой же утомленной. И всё же, усталость и эмоциональная опустошенность не были единственными причинами её отрешенности. — Постой, — Дайн едва успел схватить Т/и за запястье, когда она, отстранившись от него, развернулась. Его хватка не была жесткой или крепкой, и Т/и понимала, что таким образом он молчаливо предлагает ей выбор: остаться, как просит он, или же оставить его наедине с самим собой, как она пожелала изначально. И почему-то несмотря на то разочарование, что он заставил её испытать сегодня, она медленно разворачивается к нему, чтобы заглянуть в его голубые глаза, полные нежности к ней, и в то же время взгляд его был виноватым и умоляющим – пусть он и давал ей возможность уйти, но всем сердцем хотел, чтобы она осталась. — Потанцуй со мной. Ты ведь любишь танцевать. И меня часто об этом просишь. — Дайн, ты пьян, — заверила Т/и, хмуря брови. Она действительно любила танцевать, часто просила об этом мужчину, но почти всегда получала отказ. Она бы согласилась сейчас, но запах перегара, режущий нос не давал покоя. — Я прошу тебя. Всего пара минут. Т/и тихо вздохнула, строго взглянула на мужчину, однако сделала шаг на встречу и прошептала заветное «хорошо». Дайнслейф слабо улыбнулся, едва заметно, и отпустил её запястье лишь для того, чтобы осторожно уложить свои ладони на её узкой талии. Девичьи ладони находят себе место на широких плечах, тогда как голова осторожно легла на мужскую грудь. — Без музыки? — спросила Т/и. Дайнслейф сделал в сторону шаг – и Т/и за ним повторила. — Прошу, напой. Я люблю твой голос, — мужчина прошептал ей на самое ухо, носом утыкаясь в шею. Она сама не ведала, почему так хотелось делать то, о чем просил он. Не понимала, было дело в его этом сегодняшнем взгляде, каким он смотрел на неё очень редко, или в облегчении и радости от того, что он оказался цел. Тем не менее, Т/и не думала слишком долго. Вспомнила их любимую песню, набрала в легкие воздуха, и наконец запела.  — Только не наступи мне на ноги, как обычно, — прыснул мужчина всё тем же шёпотом. Т/и на этот раз не смогла сдержать улыбки – вспомнилось, как на одном вечернем мероприятии она отдавила ему почти все пальцы на ногах.  У Дайнслейфа каждый раз едва ощутимо сжимается сердце, пропускает удар, стоит её манящим устам растянуться в улыбке. Он не может сдержаться от улыбки сам, прячет лицо, кончиком носа ведя по щеке. Т/и отворачивается, немного смеется, прерывая пение – щекотно. А мужчина даже не думает останавливаться. Она шутливо возмущается, морща нос, совсем немного повышая тон. И ему это так нравится. Нравится смотреть на неё правда счастливую. Дайнслейфу становится искренне стыдно от того, что она даже не представляет, что происходит на самом деле, а он тем временем думает, что же произойдет после. После того, как его рубашка намокнет слишком сильно, что красные капли станут одна за другой капать на светлый пол, как сил перестанет быть достаточно, чтобы стоять на ногах. Он улыбается, искренне, но вымученно — ужасная боль пронзает тело с каждым его движением. Он осторожно укладывает голову на её плече, гладит её по спине, прижимает к себе чуть плотнее – хочет и пытается почувствовать её больше, но вместо этого ощущает, как постепенно перестает чувствовать её тепло на кончиках собственных пальцев. До безумия приятно было держать её в своих руках, до последнего вдыхать запах её кожи и шампуня с каким-то необычным, но очень вкусным ароматом, который она всегда использовала. Звучит как абсолютный бред, но Дайну было поистине приятно ощущать, как медленно угасает его жизнь, как она протекает словно песок сквозь пальцы оседая на полу, пока его любимая женщина держит его в своих объятиях, пока поёт единственную им любимую песню только для него одного. Приятно чувствовать, как его несчастная жизнь постепенно прекращается на её счастливой части – на Т/и. Она – любовь всей его жизни. Он был уверен в этом и понял это практически с самого начала. С того момента, как она почти дрожа от страха, потому что знала, кто он такой, как он опасен и на что способен, отчитывала его, корила и осуждала прямо в лицо. С момента, когда она не побоялась дотронуться до его лица, забрызганного чужой кровью, сжать его ладони, обильно покрытые кровью в своих, чтобы унять его дрожь. Она боялась его, но в глазах читалась искренняя обеспокоенность, и Дайн из раза в раз задавался вопросом «почему?» Он делает глубокий вдох, дрожащий, и дающийся ему с безумным трудом, еле поднимает голову. Он целует в щеки, нос, лоб. Его губы сухие, но поцелуи, такие долгие и осторожные, ощущались до умопомрачения нежными. Т/и тихо хихикает, просит прекратить, и говорит, как ей щекотно. Дайн слабо улыбнулся. — Я люблю тебя, — он тихо шепчет. В руках, как и в ногах, практически совершенно не осталось сил, а выдавить хоть слово – непомерный труд. Весь вид перед ним – одно большое размытое пятно. Он до последнего пытается напрячь зрение, сфокусироваться на её лице, чтобы её улыбка буквально выжглась в его памяти, в его сердце, и пусть даже он умрет, он желал, чтобы она навсегда осталась с ним. Он досадливо улыбается, потому что совершенно ничего не может увидеть. Он только еле слышит её пение, всё больше отдаляющееся и звучащее как колыбельная. — Прости… меня — За что? — непонимающе спрашивает Т/и.  И в следующее мгновение Дайнслейф падает замертво. Алая жидкость постепенно растекается по светлому полу. Т/и склоняется над ним, соленые слезы, текущие из глаз падают ровно на его щеки. Она что-то кричит ему — но он совершенно ничего не слышит. Голубые глаза постепенно теряют свой блеск. Он улыбался.  Он был счастлив.  Он был…  Мёртв.