Нитью

Легкое прикосновение, невесомостью полнимое, изнутри рвет: не смог ирод проклятый силой пробраться, так иначе решил напрочь выжечь. Знает ведь слабость ее. Знает оковы, что покрепче стали любой меж собой свяжут, да подле себя в послушании волком выть, да псом околачиваться заставят. Будет она птицой подневольной биться, будет головушку бедовую о решетку проклятую бивать, когти все в кровь источит, кисти да локти вывернет, а в дверцу открытую не вылетит. Знает погань, и пользуется тем. Разгоряченное прикосновение медленно тлело, оседая пушистыми хлопьями на обнаженную душу, словно в камни превращаясь, да жемчугом из зенок малахитовых от печали скатываясь. Хладный прах тонкой горечью на губах припечатался, к земле колени преклоня, да буйну голову к низу склоняя. Бьется сердце девичье — но на то оно и девичье, что за двоих о ребра колотится, мольбы на двоих одно поделить не слушая, мимо судьбинушки стрелой ловкой пролетая, слезы горькие по металлу пуская. Не трепещут веки над очами чарующими, не стучит о родине сердце соколиное, не печалится взгляд о небе сером. Хватается Марья за руку надежную, ладонь широкую в своих согревая. Коли так, то возьми тепло мое, — лелеет она, — все забери, только встань! Переплетает с ним пальцы в отчаянии — у него подлинее — не знала она — по костяшкам сбитым бои считает, да сражения выигранные. Прижимает к груди ладонь его, там, где вырваться норовит, изнываясь. Вновь к устам его охладевшим припадает, с ласкою, коей при жизни мужа могучего наградить не сумела. Был бы он волею всей еешней… Катятся слезы по щекам Марьиным, лицо чужое в соли умывая, дорожки от пыли прокладывая. Не может она от Соколика ни на миг оторваться, все терзая себя гибелью его, душу избитую в муках тревожа. Горечью поцелуй полон — то и первый раз последним окончился — не бывать им никоим образом. И пошатнулись тучи громоздкие, раздрай ее к небожителям сводя. Пошатнулся мир под ногами ее, уплывало сознание в мир иной, где иначе все, не с законьем людским считаясь, а с собой в разны стороны не мечась. — Знаешь ты, Марьюшка, как к жизни воротить его можешь… Да сама ты себе и противишься все! Подкрался ирод несчастный, без хвоста, без горба, да с хворью большей, чем с ними был. — Согласна я, Цвырь… Пусты и очи ее травяные, и речи запала лишенные. Похоронено все одним мигом, что вернуться назад норовит, да дремлет быздыханно. — Ну что же, тогда… Прощайся. — Тебе-то на кой это? И себе и мне душу травишь, замороком своим, — взглянула на него, будто острием полоснула, до позвонков прогнивших живого режа, под кожу внутрь змеями пробираясь. — И вновь права ты, Марьюшка! — С усмешкой сказал, да шаг от нее, опасаясь, сделал, — Давно прогадала, али что на ум пришло, то и выдала? Не раз бывала она в мороке Цвыревом, где все лучше чем есть кажется. Там и солнце ярче глаз любящих, и сталь бьет чем режет, только… И там есть о чем горечи шептаться. На всех добра не напасешься, а счастья людского, всеобщего, и подавно. В этот раз мир иным был, холодным и мрачным, где смерть попятам шла, в ногу шагая, да перегнать намереваясь. — Уж морок твой разгадать могу, столько раз ты меня им тешил, — повернулась к нему, себя огибая, — Отчего же теперь ты страшишь им, да боль чинишь, Цвырюшка? Али сделали мы тебе чего, за что прощения просить надобно было? — Тебе просить не за что. Всем есть, окромя тебя. Добра ты ко мне всегда была, тем из толпы простофиль и выделялась, лучем ярким сияя. Подошел к ней, прядь из косы за ухо правя, дернулась она, да и шагу не сделала, в глаза ему смотря. — Не идут тебе слезы, Марьюшка, и павлин этот тебе не идет. — Чего ты хочешь? Мертв он. По твоей прихоти в живых не ходит, так чего тебе еще надобно? — Обмен. Прошлись когти намеренно по щеке влажной, стирая соли жемчужину, да по нутру скрежетом. Потянул Цвырь ее, в очи болезненные заглядывая, да хмурясь тому, чего видеть не желал. И гадко ему было от того, что в принуждение душу чистую, нежную вгоняет, читай к пороку склоняя, да не мог он больше на страданья смотреть. Не ему одному оттого худо было. Маялась Марья от любви запретной, что ночами камнями драгоценными, звездами зимними сият, а обточиться все ручейка не хватает, в болото изгнившое звтягивая, но от дитя небесного не отводя. Не хорошо и Финисту Ясну Соколу — сгонял душу свою в уныние, обходясь взглядами томными, дурью бредя, да чисту девицу от себя прочь держа, окунуться в потемки свои не смелясь. Блюдил и Цвырь, в себя гнилье пуская, за метаниями чужими смотря. В корне зрел, что меж теми связь большая, тонкими нитями скреплена, да день ото дня все пуще закаливалась. И билась синецей в нем тварь эта, что на свободу вырвалась, теперь место свое надежно храня, без устани мрак на посту возвышая. — Я верну ему жизнь. Осквернил небрежностью своей. — Но ты станешь моей. Обмерло сердце девичье, пуще прежнего вскорь за облаками гонясь. Так ежели он на свете будет, то и не зазря что угодно ироду величать можно. Нет токмо Финиста — и жизнь не мила. Пущай он соколом гладь разрезает, пущай сердце ее подле себя оставит, все милостью карается. Пущай не быть ей с ним. Согласием душа ответила, воле чужой отдавалась, руку ироду протягивая. Нет у того ни чести, ни доблести, раз слабостью чужой без зазрения совести пользуется. Наполнился зверь ликованием темным, лапы к птичке протягивая, за тельце маленькое ловя и в кулак сжимая. В золотой клетке и дверцы нет, но и выпорхнуть из нее не станется. Разомкнулись уста истерзанные, пуская горечь солью в покояние бренное. Сорвалось с них прикосновение легкое, печать тяжкую на сердце богатырском ставя. Не отпустит он свет свой, Марьюшку, не даст тьме над благочестью девичьей измываться.