...

- «Число игроков: 100 Денежный приз составляет: 35,6 миллиардов вон» - вслух прочитывает Ки Хун Суетливый гам отдается звоном в ушах. Вздуваются вены на лбу, мышцы сводит болезненным спазмом. Игроки чувствуют, как пылкий жар негодования нагревает и без того скверную атмосферу в общежитии до пика. Спертый воздух кружит голову, вынуждая приложить некоторые усилия к сохранению маски хладнокровия на физиономии. Подавляя желание поморщиться, Хван Ин Хо скептически обводит взглядом окружение. Люди в одинаковых зеленых костюмах, что убогие свиньи на скотобойне, толпятся по центру большой комнаты и во всю беснуются, взбудораженные минувшей игрой. Обессилевшие и обезумевшие игроки своим буйством доводят напряжение до градуса кипения: отовсюду пререкания, увлеченные дискуссии, споры и слезы, мольбы. Две стороны, которым не суждено договориться, готовы едва ли не растерзать в клочья своих противников. Первая ступень кульминации, после которой пламя конфликта уже не потухнет без определённой развязки. Точка невозврата, когда полностью отрекаются от «не своих». «Что я тут делаю?» - ведущий задается этим вопросом, но дать однозначный ответ не может. Взбешенный гул прерывает внедрение «третьих» лиц. Через массивные двойные двери входят солдаты, и общежитие погружается в относительную тишину. Пожалуй, потому Ин Хо оказывается столь обрадованным их визиту. - Хотим сердечно поздравить всех присутствующих здесь с успешным прохождением третьей игры, - вещает сотрудник в маске с фигурой квадрата. - Организационный состав выражает искреннюю признательность каждому из вас за соблюдение правил и обещает неизменно поддерживать равенство игроков перед ними до финального испытания. - Какое же тут равенство? - презрительно фыркает номер 390, нервно скосив глаза на Ин Хо. Ухмылка непроизвольно лезет на губы, чему тот рассудительно сопротивляется. Заметно, что Чжон Бэ смущен, причем очень - 390-й опасливо отстраняется ближе к Ки Хуну, застывшему поодаль. Между тем человек в розовом костюме продолжает: - Число выбывших игроков на момент завершения «Третий лишний» составляет 155. Денежный приз... - в его руке появляется пульт. Щелчок - над потолком церемонно загораются лампы, озаряющие корпус стеклянной копилки, что торжественно наполняется очередной кипой бумажных купюр. Множество участников испытаний как один вскидывается единым ликом чревоугодия к верху, чтобы воочию запечатлеть этот прекрасный миг. От первого до последнего уверенные, что капающие в копилку миллиарды достанутся им и никому более. Ин Хо заранее томится в скуке: он знает, каким предвещает быть итог голосования и какой будет аргументация той или иной стороны. Ничего неординарного. Одни хотят выжить в Игре. Другие тоже хотят, но пекутся скорее о жизни за пределами острова. «Свиньи», - проносится мысль, и Ин Хо с иронией подмечает идентичность формы копилки и запрятанного нутра здешнего сборища. Весь сброд, окружающий игрока 001, до пошлости примитивен. Взгляд задерживается на объективно выделяющейся среди этого сброда персоне, следствием чего становится проявление заинтригованного выражения у Ин Хо на лице. Он, пропуская мимо ушей объявление итоговой суммы, в открытую наблюдает за напряженным Ки Хуном, совещающимся с игроком 390: - 356 миллионов. Уже больше половины выигрыша... - Как думаешь, это их удовлетворит? Вопрос верный. Отовсюду доносятся воодушевленные охи после оглашенной денежной суммы. В воздухе так и виснет немое восклицание половины игроков: «Ещё Одна Игра». Сыграть в ещё одну. В представленной господину-не-ведущему картине всеобщего азарта серьезный и принципиальный Сон Ки Хун кажется случайной кляксой на холсте, которой не должно быть. Действительно не должно. Ин Хо вдруг обращает внимание: 456-й черств и отрешен, пока мысленно прокручивает варианты исхода голосования и анализирует происходящее. На щеках у него проступают нездоровые бледные пятна. Сотрудники, не отклоняясь от графика, оглашают: - Условия остаются прежними... - Зал общежития выжидающе затихает. - ...Любые попытки помешать будут немедленно пресечены. И тогда - догадывается Ин Хо - заранее просчитанный Ки Хуном план этапов голосования стремительно идет крахом: - Мы начнем с игрока 001. *** Кан Дэ Хо потирает вспотевшие руки, стоя в самой гуще толпы игроков. Когда на большом экране под крестиком высвечивается «1», некоторая доля беспокойства отступает от груди, позволяя 388-му судорожно выдохнуть. — Получается... — нервно протягивает он, смотря на Чжон Бэ. — Чтобы кружочки были в меньшинстве, крестикам нужно семь новых голосов, верно? — Верно, — отзывается 390-й, погруженный в кропотливые размышления. — Семь, семь, семь... Ну-у, не так много, согласитесь? - суетливое обращение Чжон Бэ адресует скорее молчаливому Ки Хуну. - Наши голоса не в счет, мы-то наверняка... Поэтому главное - чтобы шестеро или семеро кружочков в ходе голосования перешли к нам. Дэ Хо чутка обнадеживают эти рассуждения, пусть и до инфантилизма наивные. Всего семь кружочков. Проще простого, не так ли? Разумеется, на противоположной стороне не постесняются себя проявить здравомыслящие индивиды, желающие наконец вернуться домой с выигранными деньгами и не испытывать судьбу; особенно после третьей игры, жестокость которой точно обязана оказать влияние на мнение части энтузиастов. Необходимо заполучить лишь семь несчастных голосов, и тогда это закончится. Осадок тревоги все-таки упрямо изнывает внутри Дэ Хо, и беспокойство щупальцами сдавливает сердце. И сомнения, будто бы пустые, сыплющиеся сквозь пальцы, кажутся мучительно навязчивыми. Найдутся ли безумцы, готовые поменять решение не в пользу отказа от проведения дальнейших игр? - 35,6 миллиардов. Это, м-м, где-то три с половиной миллиарда на человека, я прав? - Гм, с мелочью, - произносит Чжон Бэ и задумчиво хмурится. - Будь я среди кружочков, взял бы эту сумму и был таков. Правда, пора завязывать с детскими играми. Не маленькие уже. - Кто-то из наших вряд ли поменяет голос, - говорит Ки Хун, не сводя взора с табло над залом. - Крестиков осталось сорок четыре. И нас теперь сто человек, - до них доносится звон кнопки «отказа»: номер 007 с кудрявой прической и очками набекрень нарочито брезгливо срывает с груди значок с кругом. Чжон Бэ аж подскакивает от охватившей его радости. - Если наберется хотя бы шесть голосов в плюс к оставшимся, мы в преимуществе. Игрок 388 чешет зудящее запястье. - Будет пятьдесят на пятьдесят. Это ничья... Что, ч-что, если итогом станет ничья? Господин Сон неоднозначно дергает плечом. Вопрос остается открытым, и, что-то подсказывает Дэ Хо, обретает черты риторического. Ответ дадут только если голоса поравняются. Настороженный морпех наблюдает, как 007 присоединяется к остальным крестикам. Среди них и господин Ен Иль. Он ловко выхватывает из толпы озабоченный взгляд Дэ Хо и с подбадривающей улыбкой демонстрирует ему рукой знак «ОК», разряжая обстановку, что несколько раззадоривает рассудок. И Дэ Хо улыбается в ответ. *** Дрожащий номер 125 криво лепит на кофту значок с крестиком. Номер 120 сделала это значительно решительней. 007, 120, 125 - три из семи. Тридцать семь... Тридцать восемь кружочков. Сорок крестиков. Тридцать девять, сорок, вот кружочков сорок один - и сорок один крестик. Снова поровну. Сорок два кружочка - игрок 456 обводит взглядом оставшихся, еще не отдавших свой голос. Кружочков сорок три, сорок четыре... Сорок три крестика - игрок 380. Когда называют номер Дэ Хо, Ки Хун и Чжон Бэ по очереди хлопают его по спине. - Не подведи, морпех! - нарочито одухотворенно кричит второй ему вслед. - Он справится, верно ведь говорю? Товарищ не разделяет его боевой настрой, терзаясь собственными заботами: «Почему они начали голосование с Ен Иля? - Ки Хун зажмуривается на миг, слыша звук кнопки «отказа». Сорок четыре на сорок четыре. - Почему опять с Ен Иля?» - неужели они уверены, что игроков «за» так и так будет больше? Почему доверили Ки Хуну голосовать последним в столь накалённой обстановке? - Ты бледен и трясешься, - осторожно треплет его по плечу Чжон Бэ. - Расслабься. Не так все и плохо... - Игрок 390. - Ну, бывай. Я пошел. - Ага, - Вязкий, застоявшийся в ушах шум почти не пропускает через себя голос друга. Ки Хун ничего не замечает и ничего не слышит, возвращаясь назад из омута тягот лишь тогда, когда созерцает с тошнотой у горла и плывущей перед глазами картинкой, как встречают проголосовавшего «против» Чжон Бэ улыбающиеся Ен Иль и Дэ Хо. Пять из семи. Остальные крестики поддерживают дух единства. Их сердца полыхают пламенем надежды. Ощущая жаркий пыл своих сторонников и кожей чувствуя ледяной огонь противников - тех, что стоят за синей чертой, Ки Хун морщится от резкой головной боли. «Сорок пять на сорок четыре. Сорок пять на сорок пять. Сорок шесть, сорок семь - сорок шесть, сорок семь...» Плечи сотрясаются. Сорок восемь кружочков Сорок восемь крестиков Сорок девять - и - пятьдесят. Уже пятьдесят кружочков. Мимо Ки Хуна проносится миг, в который называют номер предпоследнего голосующего. Тот шатко подступается к стойке с двумя кнопками и под обоюдный выдох облегчения нажимает на крестик. Веки перестают пылать, но камень с души не падает, и Ки Хун понятия не имеет почему. Сорок девять крестиков на пятьдесят кружочков. - И наконец, - произносит человек в маске квадрата. Затем проголосовавшие практически одновременно оборачиваются на носителя последнего номера. - Игрок 456. *** Ин Хо взволнован. Это вводит в такой глубины потрясение, что 001 кое-как подавляет рвущуюся наружу усмешку. Почему его тревожит происходящее? Голосование в любом развитии событий кончится не в пользу прекращения испытаний, что же гложет рассудок? Виски ноют от повисшей в помещении тишины. Она оглушает. Ки Хун, еле стоящий на ногах, выглядит до плачевного жалко. «Третий лишний» выбил из колеи всех, что неудивительно. Но номера 456 - липового героя, «человека-ответственность», сопротивленца, возомнившего себя избранным, который последние два дня толком не ел и не спал - третья игра просто-напросто разбила о твердый бетон, распластав в полуживое месиво. Оттого он так шатается, идя к стойке, готовясь отдать заветный голос «против». Ин Хо негодует от сквозившей в облике Ки Хуна неуверенности. Бесспорно, то, что происходит здесь и сейчас - безумие. Вся Игра этого треклятого сезона им является. На памяти Ин Хо никогда не входило в обязательства голосование после каждого испытания. Не было подобного сумасбродства. И из-за кого руководство вершит это сумасбродство?.. Из-за героя Сон Ки Хуна. Ин Хо давно вывернул его суть наизнанку. Ин Хо сие образец забавит и смешит. Мотивы 456-го прозрачны как вода из святых источников, и вовсе не приходится утруждаться для того, чтобы понять, что в нем, как и почему. Он, Ки Хун, для Ин Хо что открытая книга, и почему же при этом всем сегодня - именно здесь и сейчас - на подкорке сознания ведущего зарождаются предпосылки на сомнения? Сон Ки Хун - последний человек среди присутствующих, чьи действия могут оказаться непредсказуемыми. Ведущий всегда заранее угадывает его намерения, так почему в застывшем во времени «здесь и сейчас» Хван Ин Хо сомневается в Сон Ки Хуне? - Ничья, - полушепотом проговаривает 388, скрещивая пальцы. - Он не подведет, - охотно отзывается добросердечный Ен Иль, в котором запрятанный Ин Хо понимает, насколько абсурдным будет подумать, что господин Сон Ки Хун способен вытворить нечто необъяснимое, как, например, нажать на кружочек. Сущий пустяк. - Ен Иль, - медленно протягивает номер 390, пока Ки Хун подходит - плетется под возгласы крестиков - к стойке в центре зала. - Не посчитаете наглым спросить?.. - Что-что?.. - не сразу реагирует Ин Хо, не смея упустить во внешней составляющей Ки Хуна ни единой, даже непримечательной, как может показаться, мелочи. - Вы что-то сказали, господин? - Хотел спросить, - поясняет тот смешанно. 001 косится на раздражитель в виде игрока 390, который мямлит и маячит перед ним, отчетливо сторонясь О Ен Иля, своего товарища по несчастью. - Насчет того, что произошло. - А что произошло? - На третьей игре. В финальном раунде, Ен Иль. «Избавь меня от этого», - нервно поведя бровью, Ин Хо старается не утратить дружелюбного умонастроения, хотя, откровенно говоря, было абсолютно не до 390-го с его душевной травмой после хладнокровного убийства того игрока в комнате для команд. Тем не менее 001 блекло улыбается и говорит: - Это место меняет людей. До поразительного странно меняет. - Вот уж точно вы подметили, - сказанное слегка расслабляет номера 390: он вновь узнает в игроке 001 добродушного и достойного человека. - Выберемся отсюда побыстрей. А не то и я скоро стану странным. - Почему он... так застыл, господин? - дергает их обоих 388-й. Ин Хо и не обратил ранее внимания на то, что перешептываются лишь они. Остальные молчат. Молчат и смотрят. Туда, где Ки Хун в нерешительности тянется к кнопке с крестиком. Он замирает, потом подняв глаза на экран и отвернувшись на группу противников продолжения игр. Взгляд мутен, с какой-то подозрительной дымкой пустоты. Словно «думалка» у господина Сона наконец иссякла спустя столько часов сплошного анализа. - Он, кстати, не ел завтрак с утра, - отчего-то припоминает номер 390, подавшись вперед. - Отдал его мне. - И вы взяли? - коротко интересуется Ин Хо. - Да вы что - даже не притронулся... За кого меня принимаете? Не считая нужным как-либо реагировать на это пустословие, Ин Хо, словно заранее сообразив о том, о чем не должен, идет вперед, просачивается, проталкивается сквозь толпу народа со значками крестиков на груди - «Пропустите». Пропустите. За спиной раздается общий испуганный вздох, когда Ки Хуна подводит тело, заставляя голосующего пошатнуться. Рука обессиленно соскальзывает с «крестика», и прежде чем игрок 456 ничком падает на пол, Ин Хо подхватывает его за слабые худые плечи. - Ки Хун...? *** Мерцает свет. Мерцает ослепительно ярко. Встанем все вместе в круг Да! Встанем все вместе в круг Да! Будем все как один мы в нем кружиться, танцевать От неожиданных его вспышек перед глазами рассеиваются разноцветные крапинки, не дающие оценить обстановку вокруг, которую, впрочем, необязательно изучать, чтобы уяснить - хаос. Всепожирающий хаос. Каждая вспышка пропускает за собой кадр киноплёнки. Фигуры людей мелькают то тут, то там во враждебных искривлённых позах. Взмахивая руками, будто куколки на нитках, трескающиеся и растекающиеся глиняными пятнами, кружочки бросаются на крестиков, подчиненные кукловоду. Крики, визги сливаются в хаотичную сбивчивую симфонию. Не заглушаются ни на секунду, вгрызаясь в ушные перепонки. Слышать истошные вопли игроков в темноте, которая следует музыкальным ритмом за вспышками света, вдвое невыносимей, чем днём, на играх, когда зверства творят организаторы, а не их жертвы. Вспышка за вспышкой. Кадр за кадром. Поддерживая ритм. Хлопайте как один Глухой хлопок - удар - очередное тело лежит истерзанным на полу. То тут, то там. Пойте как один Хлопок - удар. То тут, то там Хлопок - удар Удар Хлопок Удар Хлопок Удар Встанем все вместе в круг в нем веселиться, танцевать. Ки Хун мечется между койками игроков, лихорадочно проверяя постели и пытаясь не нарваться на разъяренных кружочков. Под обувью хлюпает густая кровь, неустанно мигает свет, а в центре зала истесывают друг друга участники игры. Столкнувшись пару-тройку раз с перепуганными крестиками, номер 456 поднимается по ставшей столь крутой и неустойчивой лестнице к верхним кроватям. Сердце колотится, он не понимает, с какой интенсивностью дышит, но чувствует нехватку воздуха в раскаленных легких. Тело абсолютно не слушается Ки Хуна. Он практически ползком добирается до верха, слыша за собой душераздирающее верещание растерзываемого разбитой бутылкой игрока. Верещание, плавно переходящее в нераспознаваемое бульканье. Как музыкальный подголосок, не столь важный, сколь добавляющий пронзительной мелодии будущих мертвецов некой живости. Снова гаснет свет, и на Ки Хуна налегает пласт мрака. Цепляясь наощупь за балки кровати Чжон Бэ, он стаскивает одеяло и не находит своего друга. Ринга-ринга-ринг Ринга-ринга-ринг Где он? Ринга-ринга-ринга Ринга-ринга-ринга-ринг Ки Хун оседает на ступень, с которой перед ним простирается чудовищный вид на мир, где царствуют бледные, красные и бордовые цвета. Игроки потрошат, рушат, бьют, швыряют. Кого-то душат одеялом, кому-то вспарывают брюхо, ломают и выворачивают конечности. Кто-то бежит, орет, затем приглушенно хрипя из-за пронзившего его шею осколка бутылки. Падает и медленно захлебывается собственной кровью. Ноги дрожат, отчего Ки Хун, сползая к нижним ярусам, оступается и соскальзывает. Из-под век сыпятся искры, когда он с дури шарахается о пол, боль расползается по суставам и мышцам. Он ничего не видит, а суматоха, трупы и размахивающие острым стеклом игроки путают ориентир в пространстве. «Чжон Бэ». На чужую койку опрокидывается обезумевший, чей номер Ки Хун никак не может разглядеть. Игрок бьется и рычит, с остервенением впиваясь в режущий его руку осколок, тащит себя. Подскочив в поиске опоры, Ки Хун спешит прочь, отшатывается, уворачивается от прямых ударов. Адреналин течет по венам, что помогает 456-му оторваться от погони и благополучно сбежать, а после эффект отступает, нутро скукоживается, и Ки Хун спотыкается о труп зрелой женщины. Одышливый кашель настигает сразу. «Ен Иль». - Чжон Бэ! - зовёт Ки Хун, пропихиваясь через сгрудившихся в панике крестиков и идя вдоль стены. - Ен Иль! Ринга-ринга-ринг Ринга-ринга-ринга-ринга Ринга-ринга-ринг - Чжон Бэ! Ен Иль! Дэ Хо! Эй! - их не видно поблизости. Не видно нигде. Лица и номера плывут и двоятся. Ки Хуну не удаётся узнать в окружающих его взбешенных игроках хоть кого-нибудь. И прочитать номер: все сливается в пятна. Он забивается под кровать, наблюдая за хладнокровным убийством молодой девушки. Ей перерезают горло, наносят удары один за другим. Один за другим. Он ничего не видит. Где Чжон Бэ и Дэ Хо? Где Ен Иль? Почему он не может найти их? Свет вновь загорается, и около прячущегося под кроватью Ки Хуна навзничь падает окровавленный труп. В шуме бойни из громкоговорителей то и дело звучит бодрое: «Игрок... выбыл», «...выбыл», «...выбыл». Возьмёмся все за руки вместе Давайте же весело бегать «Игрок 001 выбыл». Ки Хун вздрагивает. Его взгляд во всю мечется от угла к углу, в каждом кадре перемещается к противоположной части помещения, надеясь увидеть. И наконец он находит. Ен Иль лежит на лестнице сбоку от 456-го. С колотыми ранами на груди, из которых градом сочится кровь. Он неподвижен, и глаза широко распахнуты, стеклянные, кукольные. Окончательно поглощённые своей чернотой. Безысходность затапливает Ки Хуна до краёв. Не отдавая отчёт своим последующим действиям, он вылезает из-под койки. Чуть не столкнувшись с кружочком, волочащим за собой окровавленное одеяло, рвётся к трупу игрока 001. Ки Хун врезается в кого-то, и на секунду окружение темнеет. То ли от вспышки темноты в помещении, то ли от мощности удара. Из поля зрения исчезает тело Ен Иля. Ки Хун поднимает слезящиеся глаза на другого игрока и неожиданно обнаруживает, что тот оказывается Чжон Бэ. Чжон Бэ с раскрытым в беззвучном крике ртом, истерзанный и в крови, стискивающий мёртвой хваткой острый осколок бутылки. Чжон Бэ, его чудаковатый, ворчливый, но добродушный друг Чжон Бэ, позади которого лежит изрезанное в лоскуты тело Ен Иля. Перед собой Ки Хун видит только обилие красного. - Ки Хун, - хрипит номер 390, вымученно и будто бы вынужденно поднося осколок к горлу. К своему горлу. - Ки Хун, прости. Кадр - мигнувший единожды свет, - и вот Ки Хун в потрясении взирает на осколок в шее Чжон Бэ. Тот заходится в булькающем кашле, дёргается и корчится. Он валится на нижние ступени лестницы, и Ки Хун не успевает его подхватить. В глотке с тошнотой стоит вопль ужаса. Глаза Чжон Бэ наливаются кровью. - Чжон Бэ! - сипит Ки Хун, согнувшись над извивающимся в агонии другом. - Чжон Бэ, нет! Нет! Чжон Бэ! - Игрок 456. Беспристрастный рокот гремит над ними, словно гул стихийного бедствия. Ки Хун испуганно всхлипывает и откидывается с коленей на подставленные руки. Над живым и мёртвым со стороны тела Ен Иля возвышается высокая фигура человека в чёрном плаще. С капюшоном и маской, скрывающей лицо; скрывающей его гнилое нутро. Мир замирает, оры и грохот стремительно заглушаются, а свет мерцает чаще и ярче. Чаще и ярче. Вспышка за вспышкой. Кадр за кадром. - Игрок 456, - повторно взывает к себе человек в маске. - Вам понравилось играть в героя? С верхней койки на Ки Хуна летит исколотый труп, сваливая его с ног. Тело - второе - третье - Ки Хун даже не встаёт на ноги, как его придавливают и десятки, и сотни трупов. Один за другим. В нос бьёт запах смерти. Он скверен. Скверен и паршив. - Ки Хун. Проблеск яви продирается сквозь чернеющее полотно беспамятства, и склизкие трупы с неохотой выпускают номера 456 из липкого кольца объятий. Куда-то - на дно - во тьму. Над ухом словно стучат по здоровенному колоколу, и оттого черепушка настырно, несносно трещит. Боль помогает Ки Хуну прозреть. Он как не в себе глядит в податливо расступающуюся черноту, горизонт которой наконец рассекает алой полосой яркое восприятие реальности, и свет бьет оттуда как в размыкающиеся веки. Туманная дымка рассеивается, и он возвращается. Первое, что чувствует - ледяной пот, от которого мокнет спина. Суставы ноют, а кости горят. Ки Хун сглатывает вязкую слюну, ощущая бьющую в беспорядке дрожь. От затхлой вони, в лад смешанной с запахом засохшей крови, хочется спрятаться под тонким покрывалом, но жар, раскаляющий ребра, не дает накинуть то на плечи. Ки Хун соображает - знобит. 456-й проводит рукавом кофты по лбу, по выступившей по пробуждению испарине. - Наконец вы очнулись. Ки Хун за секунды две хаотичного анализа решает, что ему почудилось. Но когда завеса мертвого сна, если его язык повернется назвать сном, растворяется, Ки Хун заключает, что как раз-таки наоборот - не послышалось, отнюдь. Он вяло и бессильно воротит голову левее, к зову - прочь от озноба и запаха пота, распространившегося по залу общежития. - Немного не туда, - говорит кто-то. 456-го берут за подбородок и поворачивают скорченной физиономией вправо. Чужой голос звучит слишком далеко, точно через толстую стену. Ки Хун распознает его раньше, чем в полной мере понимает, на кого лениво моргает. - Вот так. - Ен Иль, - имя выплевывается бессвязной кашей. - Это я, Ки Хун. Все в порядке, - Ен Иль произносит это не слишком громко и не слишком тихо. - Не торопитесь подниматься. - Кто? Что... Что это? - изъясниться понятней Ки Хуну не удается: он задыхается, и над ним нависает крышка гроба. Всевышний, нет. Это всего лишь третий ярус сраных сот этого улья, куда приходят те, кого здесь постигнет смерть. Кровать, да и только. - Отбой уже как третий час. Давайте будем вести себя потише, - вероятно, Ен Иль адресует просьбу исключительно Ки Хуну, ибо сам особо-то и не шумит. Тон его как обычно ровен, никакие расстроенные струны не нарушают спокойное и в то же время уверенное звучание. Музыка для ушей и больной башки. Ки Хун кивает, и Ен Иль помогает ему сесть. Выходит неплохо, почти складно - струны не дергаются, прикосновения не обжигают и не давят, разве что из-за неустойчивости и разлада собственных струн Ки Хун вынужден облокотиться на балку кровати. Он оглядывает и изучает - настолько, насколько может - то, что обступает его необъяснимой теснотой. Койки и игроки. Кто-то храпит, кто-то ворочается, и возня отражается от стен. Под потолком горит тусклыми огнями ламп копилка с деньгами. Ки Хун видит посапывающего Дэ Хо, мельком разумев, что тот бледным образом не преследовал его в чудовищных кошмарах. А что, кстати, за кошмары? Они сейчас кажутся... смутными. Размытыми губкой. И спутанными, и струны их рвутся, как рвутся сухожилия (?черт подери?) Изломанный мозг проводит крайне сомнительные параллели. (?почему струны?) Вскрик почти вырывается - благо застревает. Зато Ки Хун бойко подскакивает с места, ринувшись наверх, к кровати Чжон Бэ, на ватных онемевших конечностях. Добегает и... находит того мирно дремлющим под одеялом. - Ки Хун, сядьте, - мир вертится волчком. 456-й покачивается в бок, покорно опираясь на Ен Иля, и тот сажает его на ступени. - Они в норме, в отличие от вас. - заявление беспристрастное, но на удивление звенит мягко. Не трепещет. - Незачем подскакивать. Надо бы перво-наперво прийти в себя. - Что со мной было?.. - чутка оклемавшись, выпрашивает Ки Хун. - После третьей игры вам стало плохо. Худо донельзя, я бы сказал. Прямо в конце голосования вы потеряли сознание. И не просыпались до теперешней поры. Но ничего, - спешит приободрить Ен Иль. - Отдых вам явно был не лишним. Вы наконец-то отоспались... - А что с голосованием? - мрачнеет Ки Хун, зацикливаясь, как ему свойственно, на чем угодно, кроме себя. - Г-голосование... Сорок девять на пятьдесят. Сколько там...? - в горле пересыхает, и он надсадно кашляет. У Ен Иля поджимаются тонкие губы, однако вопреки внутренним противоречиям 001 не подает виду, что что-то пошло не так. Словно вообще не раздосадован произошедшим. Выдержав недолгую паузу, он рассказывает: - Сорок девять на пятьдесят, увы. - Н-но ведь я... - Вы были не в состоянии дать голос, а кроме вас этого никто сделать не мог. Вы так и не нажали на крестик. Ки Хун неосознанно тянется к кофте, нащупывая красный значок. В груди неприятно шевелится ком напряжения. Подвел. Злоба, обида, презрение к себе закипают в нем, и россыпь мурашек покрывает мокрую спину. Подвел. Еще одна гребаная игра, и, черт возьми, пускай на ней ему всадят пулю в голову. Зачем он здесь, раз от него совершенно нет толку? Раз он позволяет безумию продолжаться? Впереди очередное испытание, которое заберет множество жизней, и задача Ки Хуна если не прекратить, то хотя бы отсрочить. Отсрочить наступление четвертой игры, которая убьет как минимум половину из ста. Идиот. Если это был его последний шанс спасти...? Если в четвертой игре погибнут близкие ему люди? Дэ Хо, Чжон Бэ? Или Ен Иль? - Главное, не вините себя, договорились? - между тем вставляет тот, тронув номера 456 за плечо. Он будто прочитывает его мысли. - Вам нельзя нервничать. - Но я подвел... - Никого вы не подвели, - гнет свое Ен Иль. - Вы чрезмерно строги к себе, Ки Хун. Не нужно взваливать на себя такое бремя ответственности за других игроков, правда. Прежде чем начнете мне возражать, послушайте: они знают, во что ввязались. Это не первая и не вторая игра. Пятьдесят человек голосовали за еще одно испытание, и вы не были тем, кто направил их на этот путь. Перестаньте терзать себя выбором пятидесяти человек: их уже не перевоспитаешь. Возможно, слова Ен Иля и имеют смысл. Возможно, даже весомо аргументируемый. И хоть Ки Хуну хочется привести свои доводы, доказывающие обратное - что он виноват и еще как, - он молчит, пока желудок скручивает тошнота. Живот урчит. - Вы же с утра ничего не ели! - вдруг спохватывается 001. - Неудивительно, что так поплохело. Вам бы перекусить чем-нибудь прямо сейчас. - Да что уж, м-мне гораздо лучше после сна, честно, - Ки Хуну стыдно за столь по-детски нелепые отмазки, а когда Ен Иль вдобавок к своим заверениям удаляется, 456-му кажется, что провалиться под землю - и то не поможет при таком уровне абсурда. Ен Иль возвращается в считанные мгновения. С двумя стеклянными (Ки Хун содрогается) бутылками и булочкой Соборо. - Возьмите, подкрепитесь. Мы достали вам порцию. - Спасибо. Почему две? - Ки Хун непонятливо косится на воду. Он не отказывается от предложенного перекуса несмотря на ощутимую дурноту и абсолютное отсутствие как такового аппетита. После услышанных им итогов голосования есть передумалось: не заслужил. - Вы же не уволокли... чужую? - Бросьте вы, конечно нет, - присаживаясь рядом, 001 склоняется над коленями и наблюдает, как слегка поумеривший нервозность Ки Хун неуверенно совершает первый глоток, затем надкусывая булку. - Господин Чжон Бэ решил отдать, чтоб вы освежились, как проснетесь. - Чжон Бэ? - по лицу Ки Хуна скользит тень сомнения, в движениях возникает колебание. И перед ним осколками поблёскивает картина, в которой Чжон Бэ перерезает себе горло. - Я, наверное... Мне вполне хватит одной. - Да? - судя по всему, Ен Иля Ки Хун вообще не убеждает. - Знаете, я мог бы отдать вам и свою, но у меня в ней ничего нет, увы: я поделился с Чжун Хи... Чжун Хи. Ки Хун инстинктивно выискивает девушку среди игроков рядом, но тошнота мешает ему сконцентрироваться, из-за чего окружение быстро подтекает размазанными пятнами. - Не бойтесь за Чжон Бэ. Его никто не заставлял, он понимает, в каком вы состоянии, потому стремится помочь. Вы же друзья, верно? - Верно. Но я правда обошёлся бы и без такой услуги. - Ки Хун изрекает кратко и твёрдо. Приопустив голову, он призывает себя не подчиняться одолевающей его слабости, прикладывая для этого титанические усилия. Озноб не оставляет тело в покое, тошнота не отступает. Занятый проведением себя в чувства, он не замечает, что Ен Иль подсаживается ближе. Наклоняется, и чёрные очи проницательно блуждают взглядом по осунувшейся коже. - Вам гораздо нужнее, чем ему, разве нет? - Н-не, - мямлит Ки Хун и ощущает явную нужду вытащить размякший кусочек булки из своего рта: у него не получается проглотить. Он нервно, убого давится и запивает никак не лезшую еду. Ен Иль помалкивает. - С-сможете вернуть? - просит 456-й, протягивая закрытую бутылку. - Пожалуйста. Помедлив, Ен Иль забирает её из рук: - Хорошо. Озабоченный, но при том идущий ему на уступки. Ки Хун благодарен. 456 смотрит номеру 001 в спину, переводя дыхание и сосредотачиваясь на звуках извне: храпах, бормотании, возне - дабы не задумываться о тошноте, скручивающей желудок. Мутить начинает не на шутку. - Вам снилось что-то паршивое? - интересуется Ен Иль, вновь оседая слева от Ки Хуна. - С чего вы взяли? - Ну-у, наблюдал, - на чужих губах играет смущённая ребяческая улыбка. - Не спалось, а тут и вы без сознания. Решил провести время с пользой и последить за вашим состоянием, пока Дэ Хо и Чжон Бэ спят. А вы были весьма тревожны, - внимательно посматривая на собеседника, произносит Ен Иль. - Не посчитайте за корыстное любопытство, Ки Хун. - Ни в коем случае, вы что? - тот натягивает слабую ухмылку. - Я сердечно благодарен. Честное слово... За всё. А насчёт снов, полагаю, нечего воду мутить, - от сказанного сводит у висков, и тошнота наступает с удвоенным напором. - В таком месте вряд ли будут сниться розовые единороги. - Это да, - фыркает Ен Иль. В глазах искрится искреннее сочувствие, отчего Ки Хуну становится неловко. - Я тоже сплю так себе. Как ложусь, прокручивая минувший день - сна как не бывало, - 456 понимающе кивает. - Полный отстой. По крайней мере, вы дали себе хоть немного отоспаться после стольких хлопот. Вам точно лучше? - Пожалуй. - Господин, - в тон номера 001 просачиваются нотки беспокойства. - Я пока не голоден, - бормочет Ки Хун, опуская руку с Соборо с глаз долой и скрепя сердце прожевывая остатки последнего укуса. - Но вы не ели, - возражает Ен Иль. - Неправильно в подобной обстановке забывать о себе, вы не согласны? - Я не могу, простите, - органы сворачивает в узлы, и сопротивляться рефлекторно вздымающейся дурноте от вкуса чего-то съедобного становится невыносимо. - Сейчас не съем, а то, кажется, выблюю свои внутренности. — Значит, вы до сих пор не то чтобы в расцвете сил, — монотонно констатирует Ен Иль, неотрывным взором привлекая к себе внимание рассеянного Ки Хуна. — Надо бы проветриться, согласны? Дойдем вдвоем до уборной? — Зачем? Ен Иль! — обращается еле шевелящий челюстями Ки Хун, которого 001 поволок за собой вниз по лестнице. — Ен Иль, нас не выпустят. — Не преувеличивайте. Не такие они и изверги, — звучит наивно и глупо для мнительного Сон Ки Хуна. Особенно потому, что он слышит это от сторонника своих же идей и принципов. - Нет смысла сидеть и ждать, когда вам сделается хуже. А я, знаете ли, на дух не переношу вид рвотных масс. Такое личное признание окончательно выбивает из колеи 456-го, которому, убогому, изможденному, напрочь пропитанному вонью пота (поразительно, как Ен Иль умудряется сохранять выражение лица равнодушным к ней), приходится послушно плестись следом. Следом за другом, и Ки Хун, замерев изнанкой, не понимает, как давно этот человек с крайне трагичной судьбой стал ему столь же близким, сколь и Чжон Бэ. Как давно внутри Ки Хуна загорается огонек надежды, стоит 001 появиться в поле зрения? Как давно тот начал вселять в него чувство безопасности? Несмотря на то что в данный момент ему ничуть не до самокопания, простое осознание, что Ен Иль рядом, тлеет на душе, и Ки Хун волей-неволей поддается греющему тело теплу, а оно, струящееся сквозь пальцы, обдает нестерпимым жаром, пеклом и сменяется резким червивым холодом. Именно сейчас. Они без лишнего шума добираются до тяжелой двери у левой стены. Из круглого оконца в обширное помещение пробивается тонкая струя света извне. Ки Хун по-прежнему не поддерживает замысел Ен Иля выйти, но отсутствие каких-либо сил не дает воспротивиться. Убедить, что бесполезно. Когда 001 единожды ударяет по поверхности двери, Ки Хун лишь морщится от ноющей головной боли. Минуту они не получают ответа. Затем по ту сторону распознается какое-то движение, бледный свет иссякает: его источник загораживает человек в маске с символом треугольника. Ки Хун раздраженно прокашливается. — Извините, — произносит Ен Иль максимально спокойно. Его душевное равновесие смущает нервного Ки Хуна больше, чем ощутимые рвотные позывы и пронзающий кожу острыми иголочками озноб. 456 прочищает горло. — Человеку плохо. Нам нужно в уборную. Фигура в маске молчит продолжительное мгновение. И механически обрубает: — Игрокам запрещено покидать общежитие во время отбоя. Ки Хун краснеет. То ли это от стыда перед собой, то ли от высокой температуры. Ен Иль же смертельно бледнеет. — Вы не собираетесь закрывать глаза на то, что одному из участников ваших игр необходима медицинская помощь? Раз не в вашей компетенции оказать ее, тогда избавьте нас от бессмысленного запрета на такие банальные потребности, как посещение уборной. Позвольте выйти. Фигура в маске по ту сторону двери не шевелится. — Запрещено. — Да вы сбрендили. — Хватит, Ен Иль, — просит Ки Хун, оттягивая его за локоть. — Чего еще вы ожидали от этих ублюдков? Но Ен Иль не унимается: — Вы обязаны обеспечить игрокам пригодные условия для непосредственного участия в играх, - частит он, и его интонация напоминает потихоньку закипающий чайник. — ...Вы что, предлагаете сидеть и дожидаться, когда человек протянет ноги? Если начнутся судороги? Если его стошнит? Что, претенденты на немалый денежный приз обременены будут терпеть блевотину на полу, или как это называется?! Я не выношу даже мысли об этом запахе! Мы прошли через три смертельных испытания, считай, половину треклятой Игры, чтобы получить подобного рода отношение?! По вашему мнению, это нормально? Людям без по-человечески состряпанной еды, без сна и душа должно будет лицезреть... Снаружи слышится торопливое копошение, и через несколько мгновений Ки Хуну в лицо плашмя ударяет свет и пестрый розовый, в который окрашены стены. В глазах рябит. Перед 001 и 456 стоят солдаты — квадрат и треугольник. Второй невозмутимо рокочет: — За мной. Боже, это настолько безумно, что аж нелепо. Стушевавшийся Ки Хун переводит взгляд на Ен Иля, на что тот ему лучезарно ухмыляется. — Что я говорил? *** Ки Хун, сколько себя помнит, на дух не переносит особо замкнутые пространства. Внушительная часть его детства проведена на улице не только потому, что было весело вне дома, но и потому, что в тесноте стен было отвратно. Когда тебя сдавливают стены и потолок, когда разум вырисовывает кошмарные образы, в которых ты задыхаешься и сгниваешь, вдыхая зловоние собственного разложения. Как уже труп, но одновременно с тем и нет. Потолок опускается, как крышка гроба, и тогда понимаешь, что ты не там, где тебе дозволено убежать куда бы то ни было - ты в этом «тут», откуда нет выхода. И поэтому извилистые узкие коридоры в цветастых красках, словно в детском городке, не то что пугают - вымораживают до тряски. Особенно здесь, в обители бесчеловечности, где гостеприимно-радушный антураж сводит тебя с ума. Ки Хун не отходит от Ен Иля ни на шаг. От страхов, которые прячет днем в период кровопролития и жертв маска мужества, что сейчас проявляют себя из-за физической негодности, мерзко и тошно, и Ки Хун про себя молится, чтобы тщетные попытки скрыть дискомфорт его спутник оставил без внимания. Сон Ки Хун горбится над унитазом как идиот. Ужасно стыдно и противно (этим днем палитра его эмоций пестрит разнообразием). Процесс сам по себе не прекрасен, а когда твой друг снаружи туалетной кабинки отчетливо слышит, как ты пытаешься вызвать тошноту при пустом желудке, желание утопиться в этом же унитазе выступает на первый план и назойливо жужжит на подкорке сознания. Ки Хун не выносит происходящего, однако тешит себя мыслью: лучше уж сейчас. Если он перетерпит ближайшие три-четыре минуты, потом будет гораздо легче дождаться утра; в то же время не будет и риска, что это случится в зале общежития. Он чувствует напряжение Ен Иля, который будто специально раскрутил сместители кранов, включив воду на полную мощность. Ен Иль караулит. Мутит от предположения, что его так же может воротить от происходящего. Воротить от Сон Ки Хуна, представляющего собой в данный момент такое жалкое нечто. Ен Иль не переносит связанное с тошнотой. Как ему потом удастся переносить Сон Ки Хуна? Ладно, хватит тянуть быка за рога. Просто сделай это. Он вдыхает и в который раз нажимает двумя пальцами ближе к корню языка, прикладывая некоторое количество усилий. Наконец, его сгибает пополам. Ки Хун не знает, на что похоже то нечленораздельное «что-то», им издаваемое. Детально представленная картина того, как он захлебывается этим гадким хрипом, едким запахом и кислым привкусом оказывает более эффективное воздействие, и он проблевывается желчью конкретно. Прислоняясь к ободку, 456 трогает ошпаренный лоб ладонью. — Вы в норме? — спрашивает Ен Иль из-за двери. — Ки Хун? — Ага... — хватает лишь на то, чтобы подать признаки жизни. — Давайте я позову кого-нибудь из персонала? — Не глупите, — убрав за собой, едва бурчит Ки Хун, буквально вываливаясь из кабинки. — Максимум, какую услугу они мне окажут — это бесплатно доставить в печь крематория. — Не утрируйте, — он не отзывается, ковыляя до умывальника. Рывком выплескивает на себя ледяную воду, ощущая искреннюю нужду напиться ей прямиком из-под крана. Его выданную необходимость Ен Иль, как обычно, схватывает на лету, и Ки Хуну под нос уже протягивают стеклянную бутылку. — Возьмите, выпейте. Умыкнул с собой из общежития, — перегоняет 001 вырисовывающийся на бровях 456-го вопрос. Ен Иль хлопает по кофте, которую до этого постоянно придерживал рукой, и неожиданно из-под нее вытаскивает и вторую бутылку, свою собственную — в ней ни капли. Ки Хун еле соображающе моргает, и Ен Иль одаривает его вновь заигравшей на губах ухмылочкой. — Пейте по чуть-чуть, — напирает он без толики раздражения, впихивая больному воду. — Нельзя обезвоживать организм, а эту, думаю, не стоит: мало ли, что за дрянь течет по трубам, — Ки Хун с ним соглашается — опять. Пьет он жадно, давится, но опустошает бутылку наполовину, душой и сердцем надеясь, что тошнота не застанет его врасплох снова. Краем глаза Ки Хун следит, как Ен Иль в свою набирает воду из крана, объясняя, что хочет позже с ее помощью сбить ему температуру. — У вас на щеках нездоровый румянец. — Прямо-таки нездоровый? — интересуется Ки Хун, облокачиваясь на раковину сбоку от номера 001. — Прямо-таки горячий, — вставляет Ен Иль и внезапно, в тот миг, когда Ки Хун точно был не готов к эдакому жесту, касается его лба. — О вас обжечься можно. Правда, кожа раскаленная. Ему жарко. И холодно. Жарко и холодно. «М-да», — мысленно изрекает Ки Хун, повторно умываясь. Голова кружится, но не так ощутимо, как до этого, поэтому его не коробит и не шатает. Он страдальчески жмурится, опираясь о поставленные на поверхность раковины руки. Приглядывается неподлинным вниманием к отражению в зеркале. В нем мужчина внешне кажется до того сухим и хлипким, что любому приспичит отвернуться. Приспичит спрятаться, чтобы избежать зрительного контакта: столкнувшись со слабостью лицом к лицу, только позволь ей окунуться в тебе — и будешь пропитан ею насквозь. Номер 456, сколько себя помнит, — того себя, который существует на протяжении трех лет — ненавидит смотреться в зеркало. Ему мерзко. Грязно. Больно. Раньше он не находил в собственных лучезарных глазах ничего противного. Но неспокойно бултыхающаяся в темноте его сплошного сумасшествия тревога ему чужда. Она, ему не присущая, теперь с ним навсегда. Он — тот он, который живет последние три года — въелся в прежнего. Он ненавистен до скрипа зубов. Неправильный. Искаженный. Чужой. И даже в столь убитом расположении духа скользкий червь страха не унимается и вгрызается в сердце, и в затылке Ки Хуна зудит. Мышцы шеи напрягаются. — А пока меня... пока я был, ну, не в себе, - он медлит, поймав чужой опечаленный взгляд. - Все... Было спокойно? — Вполне, — брови Ен Иля складываются домиком. — Разве что-то должно было пойти не так? - Вовсе нет, — отрезает поспешно, ругая себя за развязавшийся язык. — Я это для себя. Мало ли. Хочу быть уверен, что обстановка не накалилась пуще из-за голосования, и... Наверное, стоило эту ночь тоже провести снизу кроватей. Чтоб настороже... — Но, как видите, для того не было острой необходимости, — успокаивающе проговаривает Ен Иль. — А на полу в проходе спать неудобно, согласитесь? Спина ныть будет. Вам надо отлежаться еще пару-тройку часов до утра, в кровати. Башка кипит, организм бунтует, то-то вы никак не утихомиритесь. Следует пойти ему на уступки, ага? — Как же мало от меня проку, — досадно полуулыбается Ки Хун, да улыбка его на глазах трескается, и ее зачатки иссякают в уголках губ: становится по-настоящему горько. — Одни проблемы. — Хороший сон, господин, — полушепотом отвечает на это Ен Иль, как бы сворачивая с темы. Ки Хун не сопротивляется, и 001 ведет его на выход из уборной. — Отоспитесь — будете как новенький. — Ен Иль? — Что? Ки Хун тяжело сглатывает. — Я всё. Это «всё» ошарашивает даже его самого. Безысходное и трусливое. Это всё как всеобъемлющее «Я больше не могу». Ен Иль приостанавливается. Как от системного сбоя, настигшего неожиданно, словно впервые. Хватка 001 слабеет на минутную каплю, тонущую в бездонном и солёном, что слёзы, омуте времени. Но, к облегчению 456-го, Ен Иль с этим быстро справляется. — Ничего страшного, Ки Хун. *** Смочив набранной из-под крана водой обрывки туалетной бумаги, он прикладывает их ко лбу Ки Хуна. Ин Хо сидит на ступенях возле его кровати, от уборной до общей комнаты ему пришлось приводить больному уйму доводов, дабы вдолбить в голову, что бояться нечего: раз кружочки не напали сразу, по выключению основного света, они не нападут и в оставшиеся несколько часов. Все вымотаны до предела. Он наблюдает. Ки Хун долго и неотрывно таращится вверх, на ярус «многоуровневой» кровати. Молча, будто бы и дремля, однако не смыкая век. В разваливающемся состоянии Ки Хун по-прежнему изводится за близких, и Ин Хо это не столько бесит, сколько утомляет. Впрочем, чего он ожидал от номера 456? «456» как доблесть, упорство и героизм. Пусть благодаря прошлой своей Игре Ки Хун и при деньгах, он так и не выбрался со дна. Он аморален, как бы ни старался убедить себя в обратном. Они не разговаривают. Ки Хун смотрит в «потолок», Ин Хо наблюдает. Усталость таки берет свое, и глаза Ки Хуна нехотя закрываются. Податливо расслабляются его плечи. И Ин Хо прилечь не помешает, но увлёкшие думы вряд ли позволят теперь уснуть. Умственная деятельность за время его работы на Игры была сведена практически к нулю из-за вечной очевидности. Испытания и игроки всегда от и до предсказуемы, все как один ужасно примитивны. Ки Хун стал единственным, кто наконец разнообразил серые будни Ин Хо, за что тот ему премного благодарен. Кровать сверху скрипит. Ступени отдают ритмичным приглушённым звоном неспешных шагов. Ин Хо не реагирует до тех пор, пока в поле зрения не возникает сонный 390-й. Который хмуро косится и зевает. 001 натужно приветливо улыбается. — Как он? — осведомляется Чжон Бэ, присаживаясь на ступень около спящего Ки Хуна. — Получше, надеюсь, — отвечает Ин Хо. — Просыпался. Я отвёл его развеяться снаружи общежития. После, ему определённо полегчало. — о подробностях пытливых стараний Ки Хуна как следует проблеваться Ин Хо решает умолчать. Чжон Бэ обойдётся и без эдакой информации. — Ох, хорошо бы, — 390-й хмыкает и как бы невзначай поправляет Ки Хуну тонкое одеяло, набрасывая то на грудь. — Спасибо вам за заботу, Ен Иль. Откормим его завтра. Насильно, если потребуется. Слова звучат до забавного серьёзно. Ин Хо не замечает как усмехается, и тогда по-детски шутливый задор всё же сражает давно заставшее номера 001 внутреннее изнурение. И делается на душе почти что радостно. - Поддержу вашу затею.