Hello, World!

Жизнь — это совокупность явлений, происходящих в организмах, особая форма существования материи; физиологическое существование человека, животного, всего живого; время такого существования от его возникновения до конца, а также в какой-то его период; деятельность общества и человека в тех или иных ее проявлениях; реальная действительность; оживление, проявление деятельности, энергии. Толковый словарь Ожегова и Шведовой.       Что такое жизнь? Жизнь — это противопоставление небытию. Небытие наступает после смерти, а значит, жизни после смерти не существует. Тогда что нас ждет после смерти? Если это назвать не жизнью, а другим словом, то положение вещей все равно не меняется, ведь так? Понятия помогают конкретике, названия — загоняют в рамки и убивают абстракцию. Выходит, вся проблема в словах. Но как описать небытие, не совершив ошибки? Если я скажу: «Жизнь — это свет, а небытие — это тьма», сколько ошибок я допущу, и правда ли, что там тьма? Выходит, неправда, раз свет находится именно в конце тоннеля. Но если нет слов, тогда нет и ошибок, и истина всегда в тишине.       Первое мое воспоминание — я в потоке под напором, с металлическим вкусом, около десяти градусов по Цельсию, и вокруг темно. Пока что я не имею формы и не знаю своего цвета. Я бы остановилась, осмотрелась, но необъяснимая мне сила не позволяет это и заставляет двигаться только вперед.       Не знаю, сколько времени прошло, но я уже привыкла к этим бесконечным железным рукавам-тоннелям. Жить в них легко: выбор — повернуть налево, направо, вниз или вверх — происходит по наитию, и я всегда ведома этой силой.       Сколько еще мне здесь жить? Без понятия, но здесь мне не скучно — я слышу много разных голосов, и от этого становится на душе спокойно — я не одна. Одни говорят, что мы так и останемся вечным потоком, другие — спорят, пересказывая слова очевидцев, которые видели другой мир — без железных оков-рукавов. Они говорят, что там можно не быть потоком, можно выбрать любую свою форму, любой цвет; убеждают, что душа существует, что душа может воспарить высоко-высоко наверх, переродиться и вернуться к остальным — форменным или слитым. Третьи спорят, что нам вовсе не позволено выбирать цвет и что наша идентичность лишь отражение внешнего мира. Заявления последних вызывают наибольшие сомнения, но я одинаково не верю ни первым, ни вторым. Как-то абсурдно это все звучит.       На очередной рукавной развилке я сворачиваю налево, и сегодня с ржавым вкусом. Один из голосов слышится близко-близко:       — Верь мне, это не сказки, — говорит он, — я сама там была. Я была круглой и голубой, я сверкала под желтым душным шаром; я была синей, круглой снизу, острой сверху и падала. Нас было много — миллионы триллионов — мы все падали, стучали и барабанили, теряли форму, сливаясь друг с другом, но не в поток — ведь там нет оков. Верь мне. Три раза сверни направо, и ты сама все поймешь.       Конструкцию тоннельного лабиринта, дрожащего под сильным давлением, я выучила наизусть, и узнать правду хотелось больше всего. Что я теряю? Недолго думая, я делаю свой выбор — два поворота направо, и после поток в последний раз разъединяется на два, и я оказываюсь в правом. Металлические стены сменяются резиновыми, здесь ýже, теснее, и, может, голос не соврал? В конце туннеля — свет. Наверняка, это свет. Я его никогда не видела, но определенно назвала бы это светом. Значит, я умираю? Безвольно мчусь к нему, и чем ближе подбираюсь, тем отчетливее вижу, что свет не один — много маленьких точек-источников, расположенных равномерно друг от друга, создают собой окружность. Действительно, абсурд.       Меня несет к одной из точек, и теперь я понимаю, что это не точка, а отверстие — меня продавливает в него, выталкивает, как фарш через мясорубку, и я, наконец, обретаю свою форму. Голос не врал, теперь и я круглая. Оглядываюсь по сторонам — лишь голубой потолок, зеленый мохнатый пол, сверху светящийся жаркий желтый круг и никаких железных оков, никаких рукавов, никаких тоннелей и развилок.       Наверное, это какая-то волшебная мясорубка — каждый голос отделился, каждый голос обрел свою округлую форму, и теперь блестят под желтым кругом. Нас тысячи, нет, сотни тысяч, нас рассеяло, и сочно-зеленый ворсистый пол радушно встречает. Я приземляюсь на что-то такое же зеленое, упругое и длинное. Ударяюсь, стекаю вдоль, задерживаюсь на кончике, покачиваясь.       А здесь неплохо, мне даже нравится. Тихо, спокойно, тепло. Здесь светло, и я отчетливо вижу свой цвет — сейчас я зеленая. Это странно, ведь, пока я летела, я была голубой. Интересно, что думают голоса по этому поводу. Но как теперь узнать? За это короткое время в этом мире я научилась только падать и стекать. Какая животворящая сила, заставляющая двигаться вперед, есть в этом мире?       Это и есть жизнь? ***       Здесь становится скучно. Я привыкла к голосам, а теперь — я одна. Сделала свой выбор и покачиваюсь на этом зеленом козырьке. И этот дурацкий желтый круг мне совсем неприятен: он колется и жжется, он сжигает меня слой за слоем, и теперь я совсем крошечная, практически не существую. Все же правду говорят, что свет в конце тоннеля означает смерть. И вот теперь, когда я встретилась с правдой, я успеваю лишь додумать свои последние мысли, и испаряюсь. ***       Позже моя душа воспарит вверх, к голубому потолку, к небесам. Еще позднее я упаду с другими и сольюсь воедино. Будет ли это смертью или жизнью? Одни говорят, форма и цвет не важны, другие — что души не существует. И я поверю каждому, и одновременно никому, потому что я — сверкаю белым холодом от радости под утренними лучами; стекаю по руке жидким молоком на жаре; оставляю за собой тревожную дорожку на затылке; очерчиваю висок и скулы похотью; остаюсь красным пятном на полу от мести; разъедаю солью кожу от горя. Но только в других жизнях, если они, конечно же, существуют.