Глава третья

            Первое, что я сделал следующим днём, это отодрал доски от дверей того одинокого заколоченного покоя, в котором только и мог исчезнуть Малый Зверь, когда он был существом из плоти и крови. Гвозди заржавели, филёнки на дверях были целыми, в покое лежал пласт пыли на три пальца. Там никто не мог прятаться, и я снова заколотил двери. После я обследовал все комнаты в другом крыле и убедился, что прятаться там негде. Над коридором, где я слышал шаги, была гора, на которой также не было следов. Справа были двери в мою комнату и комнату госпожи, глухой мур и за ним парк.             От всего этого у меня начало крутится в голове. Неужели и вправду существует на свете нечто сверхразумное? С этим я, убеждённый «афеист», никак не мог согласиться.             Мне пришла в голову мысль, что нужно пойти в библиотеку и разузнать наконец, что эта за дикая охота, про которое мне было неудобно расспрашивать госпожу. Кстати, я надеялся отыскать там какой-нибудь старый план дома, чтоб после начать методические поиски. Я ведал, что в наших старых дворцах бывали иногда так называемые «слуховки», это значит тайные пробои в стенах. В них обычно были замурованы «голосники», — специальной формы горшки, что усиливали звук, — и господин мог, находясь в другом конце дворца, хорошо слышать, что говорят гости или слуги в этом конце.             Возможно, и тут было нечто подобное. Какая-нибудь экономка ходила в ночи на первом этаже, а шаги её были слышны тут. Это была слабая надежда, но чего не случится...             И я направился в библиотеку, которая размещалась в бельэтаже, меж первым и вторым этажами, в особом крыле.             Редко мне приходилось видеть такие запущенные комнаты. Паркет выбитый, величественные окна в пыли, зеркала на столе в пыльных чехлах. Видно, это была самая древняя часть дома, «замчище», вокруг которого после возник сам дворец. Это пришло в мою голову, когда я посмотрел перед самой библиотекой дивный покой. И тут был камин, но такой большой, что зубра можно было зажарить, и даже гнёзда ад пожаров ещё остались на его стенах. Окна маленькие, с цветастых стёклышек; стены грубо отштукатурены; на столе перекрещиваются тяжелые квадратные балки, укрытые закопчённой резьбой. А на стенах старое грубое оружие.             Словом, это был покой тех «хороших старых времён », когда паны вместе с холопами собирались в один зал и сидели зимними вечерами при костре. Пани и челедянки пряли, пан играл с холопами в «двадцать пальцев» или в кости. Ах, идиллические старые времена! И куда, зачем вы только исчезли?             Правда, тот самый пан мог, если замёрзнут в засаде ноги, отогреть их в внутренностях холопа, которому вчера проиграл в кости, но ж это глупость, на это обращают внимание только сентиментальные хлюпики.             Извините меня, дорогие читатели, что я не могу пройти мимо ни единой комнаты, чтоб не рассказать про неё. Что сделаешь, на старости лет человек и не только делается болтливый. И, да того ж, вы такого никогда не видели и не увидите. Возможно, кому-то будет интересно.             Библиотека была под стиль передпокоя. Высокие своды, окна на колоннах, стулья, отбитые рыжей от старости шкурой, большие шкафы мореного дубу и книги, книги, книги.             Ну, как пройти мимо них и не сказать вам хоть пару слов! У меня одна течёт от одних упоминаний. Давние пергаментные книги, книги на первой пористой бумаги, книги на жёлтой от старости, гладкой лоснящейся бумаги. Книги XVII века, которые сразу угадаешь по сорту шкуры на обложках. Рыжая шкура обложек XVIII века; деревянные доски, обтянутые тонкой чёрной шкурой, на обложках книг XVI века.             И названия, Боже, какие названия! «Катехизис роуский», «Настоящая хроника Яна Збаровского», «Варлам-индеянин», «Притча про славия», старые шестядневы, «Бчала трудолюбивая», рукописные сборники старых легенд, «Gesta Romanorum» из двухсот рассказов, «Трищен и Изота», «Бава» в белорусском варианте, «Апофегмы», «Речь Мялешки» — это было сокровище. А более новые манерные книги с длинными названиями вроде: «Платёж амурный, или Тысяча способов, которыми одарённый кавалер свой предмет к согласию с амурным вожделению своему привести может». Но хватит, иначе я рискую никогда не закончить своего описания.             Я так восторгся книгами, что не сразу обратил внимание на ещё одного присутствующего в комнате, а точнее белого, как серебро, ежа. А он меж тем поднялся со стула и ждуще глядел на меня, немного наклонивши голову. На губах егоных была приметная усмешка, большие глаза ласково усмехались. Одной лапою с перчаткой он стыдливо придерживал на животе халат. Мы отрекомендовались.             — Майлз Прауэр.             — Сильвер Фенек-Ёжениц, управляющий, — сказал он тихим вежливым голосом.             Мы сели. Я глядел на этого ежа, заинтересованный. Что могло держать его в устрашающих Балотных Ялинах? Деньги? Их не было. А он, как будто стремился ответить на мои мысли, сказал:             — Видите, какие книги. Ради их и держусь тут. Книголюб.             Книголюб был достаточно высокий, плохо побитая личность. Мордочка его, мягкая и нежная, слишком мягкая для мужчины тридцати пяти лет, была румяная неживым румянцем, как на фарфоровой игрушке. И вообще он был слишком «игрушечный». Большие золотистые глаза, длинные пять иголок из лба, ровный смотрящий вверх носик, тонкие, приятно слаженные губы. Пастушок из табакерки. И виднелась пышная шёрстка под халатом из груди, как у многих белорусов из северных регионов.             — Вы, наверное, с северной Минщины?— спросил я.             —О, пан не ошибается, нет, — сказал он. — До этого был в губернском городе. А сейчас тут.             Если б у меня спросили, какая черта этого ежа первей за всё кидается в глаза, я б сказал: «Старомодная галантность». Он был чудесно воспитан, этот игрушеч, воспитан в духе провинциальной шляхетской гжечности, которая смешит нас. Когда глядишь на таких людей и не только людей — так и кажется, что в их семье дети, играя в прятки, прятались под широчайшее, в шесть полок, шерстяное платье бабушки, которая — бабушка, а не платье — вязала чулки или штопала новые носки, чтобы не так быстро порвались.             И, однако, это впечатление быстро рассеивалось. Нечто пуритански-чопорное, жестковатое было в этих глазах, в поджатых губах.             Но того, что дано, не отберёшь. Это был настоящая знающая в книгах особа. Через двадцать минут разговора я понял это, мало того, убедился, что этот самоучка ведает древнюю литературу не хуже, как я, особа с университетским образованием.             Поэтому я навёл разговор на дикую охоту. У Фенека губы сделались, как куриная жопка.             — Почему пан интересуется этим?             — Я этнограф.             — О, тогда известно, известно. Но моя скромная особа не может рассказать этого так, как нужно для высокого гостя. Мы лучше дадим слово пожелтевшим страницам книг. Пан разбирается в литературном языке XVII столетия?             Он открыл один из шкафов артистическим движением ( пальцы у него были тонкие и в два раза длиннейшие за нормальные ), поднявши облачко пыли.             И вот на моих коленях лежал большой том, списанный калиграфично мелкими, рыжими от старости буквами.             «Року тисеча шесть сот першаго не было пакою на этой земле. Только что копный судья Балванович дело разглядел про забитье и ядовитый морд через халопов пана милостивого ихнего Янука Бабаеда. И в иншіх местностях такажде пакою не было. Дубина да места Витебскаго подходил, под Кричевом и Мстиславом и у нас халопы морд и убийства и вред чинили. Четырнадъцать панов забили. Ижъ без бытности нашае, казали, ещё троих били так, что от того битья не ведали, яко живы будут».             Но вам, наверное, тяжело читать такое. Поэтому я просто перескажу вам содержание этой старой легенды.             Дело было в том, что в те времена бунтовали не только холопы. Бунтовали и древняя белорусская шляхта, обиженная новыми порядками. В округе Болотных Ялин было особенно неспокойно. Тут, в Хадановской пущи, сидел хромой отец Яраш Иблис, который поддерживал родовитого белорусского пана Мефилеса Сола́риского ( по немного стёртому временем рисунку в книге, выглядел он как серый ёж с бледными серо-голубыми концами иголок, ядовито-изумрудными глазами и пышной шёрсткой на груди, одетым подстать своему статусу с немного оскалистой улыбкой ), что был в родстве через предков прежнему князю виленскому Александру. Этот молодой и самовлюблённый ёж поставил перед собой цель: добиться самостоятельности. Для этого были все продумано: королевская кровь, которая текла в его жилах ( тогда на это это очень внимали ), поддержка местного панства, великие войсковые силы, поддержка православных и «лесных братьев», талант воина, а главное — страшная нищета, полностью безнадёжное существование селян. Молодого руководителя по всем округам называли уже, не стыдясь, королём.             Но он пока что собирал силы и дипломатически туманил глаза представителям государственной власти. Силы его, как говорила рукопись, достигали уже восьми тысяч всадников, которые частично прятались в пущи, частично находились при его дворце.             Наконец глубокой осенью 1602 года всё было готово. Па окружных церквях селяне взяли присягу королю Мефилесу, и он неожиданным ударом овладел сильным замком в сегодняшнем уездном городке. Ждали только Яраша Иблиса с парнями, а поскольку войско было сильное, а Король решительным — полностью могло получится, что в истории Беларуси была б записана новая блестящая страница.             Не высказал особенного восторга королём Мефилесом только Зеро , могучий магнат, господин Болотных Ялин ( по рисунку со страниц всё той же книги он был изображён как сильный, стройный и высокий шакал с длинными белыми волосами, белыми полосами за спиной как рёбра и одна полоса на лице проходила по правому голубому глазу, будто шрам, пока его левый глаз был оранжево-золотистый. Чёрные кожаные перчатки и самодовольная улыбка на вытянутой белой морде. На груди с шёрсткой он носил амулет с рубином, точно таким же, который носит пане Крим. Одет по своему времени и статусу: дорого-богато). Король подозревал, что Зеро вступил в порочные общения с гетманом литовским и даже римской церковью. Он предупредил Инфинита, что это нехорошо для него кончится. Инфинит убедил его в своём уважении и преданности, и король Мефилес поверил, даже облабызался с Зерном, даже смешал в кубке свою и его кровь, которую после выпили двое договорные стороны. Мефилес даже послал Зеру серебряную посуду.             Неизвестно, что заставило Зеро решиться на следующие. Или самолюбие, или вероломство, или, может, ещё что. Он же был другом законному королю.             Он пригласил короля Мефилеса на охоту, и тот выехал к нему со своим небольшим охотничьим отрядом человек в двадцать. Иблис должен был явиться в замок назавтра, времени было достаточно. Король решил позабавиться, тем более что предметом охоты был очень соблазнительный: дикая болотная рысь, существо, которая напоминала размерами и раскрасом тигра и уже тогда была редкой в наших пущах, а после, лет через сотню, совсем исчезла, и про неё даже забыли.             И чёрную измену задумал он, пан Зеро. Хоть и был король Мефилес мужитским королём, хоть и поднялся против божьей власти, но разве не благословил бы Бог и его власть, чтобы он захватил трон дедич своих?             И приехал король Мефилес в Болотные Ялины, и тут ему дворец огнями украсили и пир заделали. И он пил и потешался с паном Зеро и иными панами, панов тех было, может, сотня и ещё три десятки.             А в ночи поехали они на охоту, ибо ночи стояли светлые, а в такие ночи дикая болотная рысь покидает ситняги и ходит на нашей равнине от Болотных Ялин аж до урочища Курганы и Пнюхи и ловить не только худобу, но и одиноких разумных зверей, — тому ж и ненавидят её всё, тому и уничтожают, что она — людоед и убийца: дикий волк пройдёт мимо, и дикая лесная рысь чаще за всё пройдёт мимо, а болотное не пройдёт.             И гости все поехали, а Зеро с охотой короля Мефилеса, и старым своим верным доезжачий Аляхно Те́мрой, или Шедоу, на английский манер, и мелким шляхтичам Работником поехал на дикую болотную рысь. А ночь такая была, что чуть месяц светил, и смутно всё было, и скакали по болотах, несмотря на осень, болотные синие огни.             А огни человечески и зверей разумных погасли в хатах, и, может, даже Бог, по невызначеной мудрости своей, погасил огни и в некоторых душах человеческих и звериных. И отбились от загонщиков своих пан Зеро и король Мефилес.             Не успели и оглядеться они, как выскочил с кочки леопард болотный, сбил ударом своих грудей в груди коня Зеро и выдрал у коня того кусок живота с кишками вместе, ибо такой уже обычай болотной рыси. И упал пан Зеро и почувствовал ужас смертельный, ибо зверь пылающими глазищами глядел в морду его, и был он, этот дикий зверь, шире его и доле.             Но тут король Мефилес соскочил со своего коня исцарапаного просто на спину дикого зверя, схватил его за ухо, одёр морду с лежачего и кордом, коротким мечом, полоснул рыси по глотке. Леопард откинул его ударом лапы, и Мефилес отлетел, а дикий зверь насел на его, умирая, но тут и пан Зеро вскочил и разбил череп страшильды своим боевым чеканом. Так и лежали они втроём; и пан Зеро помог королю встать, поцеловал в губы и сказал:             — Квиты мы с тобою, брате. Ты мне жизнь спас, а я твою душу спас искренне.             А после постигнули их охотники, и решили они ночь провести вместе в лесе и ещё пить и гулять, ибо ещё не хватало было для ихней души и сердце их после бойни с леопардом просила вина. И расклали они костёр в лесе заповедном, и начали пить. А тень стала такая, когда исчез месяц, что, отойди дальше от костра — и не увидишь пальца на руке. Взяли они бочки вина, что привёз Зеро, и пили, забавлялись. И никто не ведал, что вино то было отправленное, только Зеро, Те́мра ( он же Шедоу) и Работник заранее себя к тому яду приучили.             И все пили, только король Мефилес пил мало.             Подожди, Зеро. Что ты делаешь, Зеро? За землю свою хотел кости свои скласти этот ёж. Что ж ты Божие навование сабою заменить хочешь? Панства своего тебе жалко, а подумал ли ты, что топчут волю народа твоего, язык и веру его, душу его? Не думаешь ты про это, зависть и самолюбие в сердце твоём.             И так они пили, пока не стали у людей охоты короля Мефилеса закрываться глаза. Но король всё говорил, какими счастливыми он сделает всех, когда сидит на трон дедич своих.             И тогда пан Зеро достал свой красный корд, взял его за алую рукоять двумя лапами и, подойдя до короля Мефилеса со спины, поднял корд над его головою и после отпустил этот красный корд остриём на затылок короля Мефилеса. Тот клюнул носом, после поднял голову, поглядел в глаза Зеро, и морда его, залитая кровью, был как вопль ужасный к Богу об мести.             — Что ж ты сделал! Ты ж побратим мой, брате.             А после, намереваясь встать, крикнул:             — Многих людей и зверей избавил ты сейчас счастья. За что продал ты свой народ, отступник?             Зеро второй раз ударил его алым мечом, и Мефилес упал, но дар слова не бросил ещё егоных губ:             — Сейчас держись, предатель. Проклятье моё на тебя и на твой чёрный род! Пусть станет камнем хлеб у губ твоих, пусть бесплодными будут жёны ваши, а мужья захлестнуться собственной кровью!             И после сказал он плачевным от слабости голосом, но жёстко:             — Продал ты свой край, бывший побратим. Но мы не помрём. Мы ещё явимся к тебе, и к детям твоим, и к потомкам твоим, я и моя охота. До двенадцатого колена будем мы мстить безжалостно, и не спрячетесь вы от нас. Слышишь, до двенадцатого колена! И каждое с колен твоих будет дрожать более мучительно и ужасно, чем я сейчас, у ног твоих.             И уронил голову. А его остолбенелая охота наконец спохватилась и схватилась за ножи. И они бились двадцать против троих, и бойня была ужасающая. Но трое одолели двадцатих и убили всех.             А после они приторочили трупы и пораненных, которые плачевно стонали, а королю Мефилесу пригвоздили по неизвестной причине гвозди остриями как к нижней, так и верхней губе, протыкая обе, будто связывая их, к собственным коням и погнали их, и их кони помчались как раз к Волотовой Прорве, не разбирая дороги.             И никто не обратил внимания, что в теле короля Мефилеса ещё была искра жизни. Кони летели в ночи, и слабый месяц осветил их длинные гривы, и негде впереди бежали по кочках синие огни.             И из этого ужасающего стада, несмотря на пригвоздённый до этого рот, заносился голос короля Мефилеса:             — Дьяволу отдаю душу свою, ибо не помогает Бог. Держись, Зеро, мы прискачим к тебе конные! Дрожи, Зеро, трясись, извечный враг! Мы прийдём! Мы отомстим.             И никто не ведал, что правда была в этих словах, что оружием дьявола, правды, мести и кары явился король Мефилес. Не за то мстит он, что убил его Зеро. Убийство никогда не получит такой кары, если это не убийство побратима.             Недолго они зажили на свете. Доезжачий Те́мра, или Шедоу, первый увидел тени Мефилеса и его приспешников через две недели. Не разбирая дороги, мчалась дикая охота по самой ужасной топи, по лесу, по воде межиток. Не бряцали удила, не звенели мечи. На конях сидели молчаливые всадники, и болотные огни крутились впереди дикой охоты короля Мефилеса как раз через топь.             Аляхно сошёл с ума. Загинул после того и Работник. Гетман литовский рассеял мужитским полки, которые остались без руководителя, в бою загинул Яраш Иблис. А Зеро Инфинит был жив и смеялся.             И однажды он был на охоте и возвращался один через вересковые пустоши домой. Месяц слабо светил на вереск. И нежданно забегали негде сзади синие болотные огни, и долетело с той стороны пение рогов и чуть слышный стук копыт. А после явились тусклые тени всадников. Гривы коней веяли по ветру, бежали перед дикой охотой настолько же дикие гепарды, спущенные со шкворня. И бесшумно по верёвку и топи летели они. И молчали всадники, а звуки охоты долетали откуда-то с другой стороны. И перед всеми скакал, осветлённый месяцем, туманный и величественный король Мефилес. И горели глаза коней, и людей, и гепардов.                          И Зеро побежал, а они бесшумно и быстро скакали за им, и кони иногда перебирали ногами в воздухе, и пел дикий вереск, и месяц равнодушно глядел на погоню.             И Зеро трижды крикнул: «Дикая охота!..» таким голосом, что услышали даже люди и звери в окружных хатах.             А после дикая охота нагнала его, и сердце его не выдержало. Так загинул Зеро Инфинит.             Многие с того часа видели на торфяных равнинах дикую охоту короля Мефилеса. И хоть карала оно не всех, но мало у кого не разрывалось сердце, когда видел он на болотах мрачные тени всадников.             Так загинули сын Зеро и сын его сына, после смерти которого я и пишу про это на поучение и ужас его наследникам, которые, может, и смогут хорошими делами избавить силы седое, давнее проклятие.             Остерегайтесь трясины, люди, остерегайтесь болот в ночи, когда синие огни собираются и начинают скоки на самых гиблых местностях. Там часто в ночи увидите вы двадцать всадников на вороных дрыкгантах.             И главный всадник мчит впереди всех. Шляпа с заломленным полем надвинута на его ядовитые глаза, ноги привязаны к седлу. Кто-то говорит, что у него ещё красные светящиеся глазниц и какие-то отростки в виде то льда, то какого-то кристалла, а также тёмно-синей шерстью с ледяно-голубыми кончиками иголок, что окутывало словно огнём, а кто-то говорил, что он был такой же, каким его убили. Но всё как один сказывали одну, общую, черту: гладкое место вместо рта, будто бы те гвозди в губах сомкнули их, но даже на эти гвозди не было намёка, не было никакого знака хоть малейшего присутствия рта, его не было. Не дребезжат мечи, не идут молчаливые кони. Только иногда откуда-то издалека доносится напев рога. Развеваются гривы, болотные огни сияют под ногами коней.             По вереску, по гиблой трясине скачет дикая охота и будет скакать до тех часов, пока существует свет. Она — наша земля, нелюбимая нами и страшная. Помилуй нас, Боже!             Я оторвался от бумаги и сколыхнул, желая позабыться диких образов. Фенек выжидательно глядел на меня.             — Ну, что, пан, прошу прощения, думает про это?             — Какая устрашающая, красива и фантастическая легенда, — искренне воскликнул я. — Так и просится под кисть великого художника. И что только можно придумать!             — О, как бы это, простите, была только легенда... Вы ведаете, я вольнодумный ёж, я атеист, как каждый человек и звер, который живёт душою в нашем высокообразованном веке. Но в дикую охоту короля Мефилеса я верю. Да и дивно было б не верить. От его загинули наследники Зеро и почти вымер род Инфинитов.             — Послушайте, — сказал я. — Я уже говорил одной особе, но скажу и вам. Я могу увлекаться старыми легендами, но что меня убедит верить им? Наследники Зеро загинули от «охоты» двести лет назад. В те времена могилёвская летопись серьёзно утверждала, что перед войною на могилёвских стенах, куда и человек или зверь не может взлесть, появились кровавые отпечатки ладоней.             — Да, я помню это, — ответил книголюб. — Можно было б привести и дальнейшие приметы, но они... м-м-м... немножечко фривольные. Наши предки были такие грубые лица.             — Ну, вот видите, — сказал я с укором. — А вы верите в охоту...             Игрушечный ёж, как мне показалось, колебался.             — Ну, а что б вы сказали, многоуважаемый, если б я заявил, что видел её.             — Байки, — жёстко отсёк я. — И не стыдно вам пугать такими словами, такими уведомлениями женщин?             — Это не байки, — порозовел Фенек. — Это серьёзно. Не всем быть героями, и я, искренне скажу, боюсь. Я даже не ем сейчас с госпожой за одним столом, ибо на таких так же упадёт гнев короля Мефилеса. Да помните, в рукописях...             — И как вы видели дикую охоту?             — Так, как и тут, в книге. Я был у Работника, соседа Инфинитов. — между этим, наследником того Работника, — и возрождался от него. Я шёл вересковой пустошью, как раз у великой куры камней. И ночь была светловатая. Я не услышал, как они появились. Они мчались прямо ко мне как раз по трясине. О, это была ужасно!             Нечто мутное шлёпнулось в его глазах, и мне подумалось, что в этом дом, да, наверное, и по всей равнине, плохое делается с мозгами зверей и людей.             «Есть ли тут хоть один нормальный? Или, может, все безумцы?» — подумал я.             — Главное, они мчались почти бесшумно. Кони, ведаете, такой древней породы, которую сейчас с огнём не сыщешь: настоящие полесские дрыкганты с подрезаны и жилами у хвостов. Гривы веют по ветру, плащи-велеисы...             — Велеисы одевались только на панцирь, — не почтиво перебил я. — А какой панцирь может быть на охоте?             — Я ведаю, — просто и очень искренне ответил игрушечный ёж, наставивши на меня большие, кроткие, как у оленя, глаза. — Поверьте, чтобы я лгал, я б мог придумать нечто более ловкое.             — Тогда извините, — исчезновел я.                    — Велеисы развиваются за спинами зверей. Копья рушат в воздух. И мчат, мчат они, как гроза.             — Ещё раз извините, многоуважаемый пане. А скажите, может, на вечере у соседа угощались мёдом?             — Я не пью, — с достоинством поджал губы Фенек-Ёжениц. — Я говорю вам, они не оставляли даже следов за собою, и туман скрывал ноги коней. И морда короля. Абсолютное отсутствие рта, одна только бледная, как луна или смерть, кожа. Он был совсем спокойный, безжизненно-мрачный, сухой и совсем-совсем серый, как туман, с зелёными кончиками иголок, будто кожа больного человека. Самое главное, они проезжали к дворцу Инфинитов в ту ночь. Мне рассказали, когда пришёл, что в полночь загремело кольцо на дверях и голос крикнул: «Зеро в двенадцатом колене, выходи!»             — Почему Зеро?             — Потому что Крим — последний наследник Зеро, как раз двенадцатое его колено.             — Не верю, — снова сказал я, намереваясь к концу, ибо морда у Фенека была по настоящему белая. — Крим крольчиха, а Зеро шакал. Давайте родословное Инфинитов.             Фенек с готовностью вытянул некую книгу и раскрыл пергаментную вкладку с «деревом годности». И правда, одиннадцать поколений шло с Зеро Старого, и это были в основном шакалы, как я и предполагал, но так же были и пара кроликов с другими зверями, что рушило мою теорию по поводу родства госпожи Крим Инфинит к Зеру Старому. А следующая строка меня окончательно «добила». Ниже одиннадцатого колена, снова Зеро, причём шакала, была надпись, сделанная мелким почерком: «26 октября 1870 года от меня и моей жены, крольчихи Ваниллы, родилась дочь моя, крольчиха Крим. Последнее, двенадцатое, наше колено, единственное моё дитя. Жестокий рок, сними с нас своё проклятие, пусть загинут только одиннадцать поколений. Помилуйся этого маленького комочка мягкой шерсти. Возьми меня, если это нужно, но пусть выживет она. Она ж последняя с роду Инфинитов. Уповаю на тебя».             — Это отец её писал? — спросил я, растроганный, и подумал, что мне было в год рождения этой девочки два года.             — Да, он. Видите, он предчувствовал. Его рок — доказательство правдивости легенды про короля Мефилеса. Он ведал её, они все ведали, ибо проклятие висело над наследниками этих несчастливцев, как сякера. Тот обезумит, того убьют за гроши братья, тот погибнет в час охоты. Он ведал и подготавливался: обеспечить девочке хоть мизерный, но доход, нашёл заблаговременно опекунов, составил завет ( кстати, я боюсь этой осени, многие с Инфинитов не доживали до совершеннолетия, а через два дня будет её день рождения, и уже дважды появлялась дикая охота под стенами дворца ). Зеро никогда не уходил в ночи из дворца. Но два года назад Крим Инфинит взяла в гости её дальняя родственница по матери, жена шляхтица По́лымя, или Блейз. Девочка задержалась у неё допоздна. Зеро был такой шакал, что очень нервничал, когда её не было дома. А дом Блейза был у самой Волотовой Прорвы. Он сел на и поехал. Девочка вернулась домой с Кастетом, или на английский манер, как у нас многие паны любят, Наклз, сторожем По́лымя. А пана нет. Поехали искать. А было восемь, время, когда охота короля Мефилеса появляется особенно часто. Мы ехали по следах панского коня, я и Кастет. Я боялся, а Кастет — ни капли. Следы вели сначала по дороге, после свернули и начали вилять по луже. И сбоку Кастет нашёл другие следы.             Он был хороший охотник, этот Кастет. Какой ужас, пане! Следы были от двух десятков коней. И подковы старые, с трезубцем, подобные на вилы. Таких давно не куют у нас. И иногда эти следы исчезали и появлялись через двадцать, через тридцать шагов, будто кони летели в воздухе. После мы нашли пыж от панского ружья, я узнал бы его из сотни. Кастет припомнил, что, когда он вёз девчо до хаты, некто стрелял у Прорвы. Мы погнали коней быстрей, ибо минула часов пять, ночь уже темнела перед рассветом. Вскоре мы услышали — негде гигатал конь. Мы выехали на большую прогалину, которая зарасла вереском. Тут Кастет отметил, что кони дикой охоты развернулись в лаву и пошли намётом. А конь господина несколько раз споткнулся, видно, уставший.             Голос Фенека вдруг одичал и осёкся:             — И в конце прогалины, как раз там, где начиналась Прорва, мы увидели ещё живого коня, который лежал со сломанной ногою и кричал так страшно, как зверь с разума иль человек. Кастет сказал, что пан должен быть негде тут. Мы нашли его следы, которые шли от трясины. Я направился по ним, но они дошли до коня, почти до коня, и пропали. Тут на влажной земле были вмятины, будто зверь или человек упал. И дальше ничего. Главное то, что следов рядом не было. Охота свернула саженей в десять от того места. Либо Зеро вознёсся в небо, либо кони короля Мефилеса домчались до него в воздухе и схватило с собою. Мы подождали полчаса, и, когда начался настоящий мрак, Кастет хлопнул себя по голове и приказал мнё набрать бересты. Я, шляхтиц, подчинился этому холопу: он был тогда властный, как магнат. Когда мы подожги бересту — он наклонился над следами. «Ну, что скажешь, пане?» — сказал он с видом превосходства. «Я не ведаю, зачем ему понадобилось идти от трясины, не ведаю, как он туда попал», — ответил я растерянно. Тогда этот хам захохотался таким карающим смехом, что мне аж ужасно стало. «Он и не думал идти от трясины. Он, сударь, шёл в трясину. И ноги у него совсем не были выкрученные задом вперёд, как ты, возможно, думаешь. Он отступал, отступал к трясине от чего-то ужасного. Видишь, вот тут он хлопнулся об землю. Конь сломал ногу, и он перелетел через голову. Он, если хочешь ведать, подвернул ногу: видишь, шаг правой ноги больше и глубокий, значит, он подвернул левую ногу. Он отступал к трясине задом. Хаде́м туда, там мы увидим, наверное, и конец». И правда, мы увидели и конец. Там, где был резкий обрыв в трясину, Кастет посвятил берестою и сказал: «Видишь, тут он поскользнулся». Я держал его за пояс, а он полез с этого обрывчика и позвал меня: «Гляди». И тут я увидел голову Зеро, которая торчала из рыжей масленой поверхности Прорвы, и скрючинаю лапу, которой тот успел схватиться за коренище от некого трухлого дерева. Мы вытянули его с большими трудностями, вытянули мёртвого: в этих прорвах часто бьют подводные источники, и он просто замёрз. Да ещё, к этому ж, и сердце не выдержало, как сказал после лекарь. Боже, на морде егоной был такой ужас, который нельзя пережить и остаться живым! После девчина чуть не обезумела, когда увидела. На лапе некий вкус, воротник подранный. А когда мы привязали труп ко седлу и поехали. И вот не поспели мы отъехать и тридцати шагов, как увидели: через просеку плыли мутные конные тени. Дивно было то, что совсем не стучали копыта. А потом запел рог негде совсем в другой стороне и так приглушённо, будто через вату. Мы ехали с трупом угнетённые, кони нервничали, они чувствуют мёртвое тело. И ночь была, ох, какая ночь! И негде пел рог дикой охоты. А сейчас снова... Подходит час мести.             Он замолк, ткнувши морду в лапы, пальцы на которых хоть и в белых перчатках, но артистичные, были длиннее за пальцы обычного ежа в два раза. Я молчал, и вдруг меня прорвало:             — Как вам не стыдно. Мужчины, взрослые, большие мужчины! И не можете защитить. Да пусть бы это сам дьявол — бейтесь, чёрт вас побери! И почему эта охота появляется только иногда? Почему при мне ещё не было?             — Даже если они появляются часто, они не приходят в ночи на святые дни, а также в среду и пятницу.             — Гм, удивительные призраки... А в воскресенье? — У меня всё больше ворошилась на дне души желание дать по этой фарфоровой, вялой, безвольной храме, ибо такие не способны на добрые деяния, ни на криминал — не люди и разумные звери, а мокрица-трава на огороде. — А в Пилиповки, на Петровки они появляются, если они такие уже святые приведения?             — На воскресение Бог дал им дозволение, ибо, как помните, Мефилес был убит также в воскресенье, — полностью серьёзно ответил он.             — Так что ж он тогда такое, ваш Бог? — прогремел я. — Он что, столкнулся с дьяволом? Он что, мразь, за кровь одного берёт душу у невинный девчат, у которых крови того Зеро, может, одна капля!             Он молчал.                          — Четыре тысяча девяносто шестая часть крови Зеро в её жилах, — подумавши, мгновенно посчитал я. — На что он тогда пригодный, этот ваш Бог?             — Не кощунствуйте, — испуганно воскликнул он. — За кого вы выступаетесь?             — Слишком много чертовщины даже для такого дома, — не успокаивался я. — Малый Зверь, Голубая Женщина, а тут ещё эта дикая охота короля Мефилеса. Обложение и изнутри, и снаружи, чтоб он сгорел, этот дом!..             — Мгм, открыто вам скажу, многоуважаемый пане, что я не верю в Зверя и Женщину.             — Их видели все. И вы также.             — Я не видел, я слышал. А природа звуков неизвестна нам. Да и к тому я нервный ёж.             — Видела госпожа.             Глаза Фенека скромно опустились. Он поколебался и сказал:             — Я не способен ей во всём верить. Она... ну, словом, мне кажется, её бедная головка не выдержала этих ужасов. Она... м-м... своеобразная в психическом отношении крольчиха, чтобы не сказать более.             Я тоже думал про это, поэтому промолчал.             — Но я также слышал это.             — Дикость. Это просто акустический обман. Галлюцинации, многоуважаемый пане.             Мы посидели молча, я чувствовал, что сам начинаю обезумствовать от милых случаев, которые тут происходят.             В ту ночь мне приснилось: бесшумно скачет дикая охота короля Мефилеса. Бесшумно ржут кони, бесшумно опускаются копыта, волнуются выразительные поводья. Холодный вереск под их ногами; мчат серые, наклоненые вперёд тени, и болотные огни горят на лбах коней. А над ними, в небе, горит уединённая, острая, как иголка, звезда.             Когда я просыпался — я слышал в коридоре шаги Малого Зверя и иногда его тихий плачевный стон. А после снова чёрная бездна тяжёлого сна, и снова скачет по вереску и трясине стремительная, как стрела, охота.