10. С Новым годом!

30 декабря. Вечер.

Москва медленно покрывалась инеем, будто кто-то тенью проходил по улицам, касаясь крыш ледяным подолом. В воздухе пахло хвоей и чем-то тёплым, что обычно остаётся в памяти с детства — мандаринами, варёной картошкой, свежим майонезом и бабушкиными словами, произнесёнными полушёпотом.

«В городе влюбленных зима — вот и год прошел.»

Катя сняла шапку, убрала волосы за уши и закрыла за собой дверь. В руках — тяжёлая сумка с продуктами и серо-голубая коробка с печеньем, которое испёк Миша. Он остался на улице — припарковать машину, но обещал подняться через минуту. Бабушка Тоня сидела в кресле у окна, укутанная в вязаную шаль. Рядом стоял небольшой столик, на нём — фотография мужа в серебряной рамке, заварочный чайник и аккуратно сложенная стопка платков. Телевизор фоном показывал что-то новогоднее — один и тот же гул, в котором были и радость, и тоска, и невозможность поверить, что заканчивается ещё один год. — Кать, ну наконец-то… — тихо сказала она, и глаза её будто светились изнутри. — Как ты? Ты у меня хорошая. А Миша где? Катя склонилась, обняла бабушку. Её сердце сжалось от вины — за то, что врёт, и от нежности — за то, что бабушка, как и всегда, не задаёт лишних вопросов. — Паркуется, скоро будет. Мы всё привезли. И картошку, и горошек, и даже солёные огурцы. — Молодец он у тебя… заботливый, — выдохнула бабушка, уставившись куда-то в окно, будто там — прошлое. — Не зря ты его выбрала. Я, знаешь, каждый вечер молюсь, чтобы вы были счастливы. Чтобы у вас… было по-настоящему. Катя замерла на секунду. Что-то внутри треснуло — негромко, но глубоко. По-настоящему. А у них ведь — фикция. Придуманная жизнь. Брак, заключённый ради выгоды, ради прикрытия, ради мира, в котором обоим не хватало воздуха, и они решили, что вместе — легче. Она не знала, что сказать. Просто села рядом и, как в детстве, взяла бабушку за руку. Тепло её пальцев было настоящим. Настоящим было и то, как бабушка повернулась к ней, медленно, с трудом, но с той же самой любовью в глазах, которая когда-то встречала Катю у школьной двери с сырниками и словом “домой пришла”. — Ба, — сказала Катя вдруг, — а ты ведь знаешь, что я тебя люблю? — А ты думаешь, я сомневаюсь? Катя засмеялась сквозь горло, в котором встал ком. Именно в этот момент дверь щёлкнула, и на пороге появился Миша. С чуть растрёпанными волосами, с пакетом в одной руке и снежинками на пальто. — Успел до начала нарезки? — спросил он, и его голос прозвучал буднично, почти домашне. Почти как у мужа. Бабушка вспыхнула — глаза её засияли, и она чуть-чуть приподнялась в кресле. — Вот и наш красавец! Ну-ка, иди, обниму тебя, пока не остыл. Миша подошёл, обнял её осторожно, крепко. А потом посмотрел на Катю. Их взгляды пересеклись. Ничего не было сказано. Но между ними пролетело что-то, что не вмещалось в рамки фикции. Что-то, что стоило тишины. И новогоднего салата. И одной такой бабушки, которая верит, что любовь — это когда ты просто рядом.

***

Пару лет назад, когда Катя была еще совсем маленькой — на целых четыре головы ниже, чем теперь. Тогда все было иначе: дедушка еще был с ними, с его добрым ворчанием и неизменными очками на кончике носа. А родителей не было — только они четверо, будто отрезанные от всего остального мира, но вместе, в своем тихом, теплым уютом наполненном пространстве. Они собирались тесным, почти домашним кружком, за старым столом, покрытым клеенкой с цветами, знакомой с самого детства. Включали телевизор — тот старенький, с еле различимыми кнопками и мягким треском в динамике. Из него лился приглушенный свет, мерцая на стенах, где висели пожелтевшие фотографии. Доставали из антресолей маленькую советскую елку — с редкими, но блестящими игрушками: стеклянными яблоками, золотыми шишками и неизменной звездой на макушке, у которой всегда немного криво держался луч. Елка пахла прошлым, словно в ее иголках застряли голоса десятков старых зим. А потом все вместе — Катя, бабушка, Сева и дедушка — начинали готовить. Шинковали овощи, перемешивали майонез ложками, пробовали на вкус, спорили, кто пересолил или недосолил. Смех перемежался с тихими воспоминаниями, а за окном темнело, мягко, будто зима сама прислушивалась к их разговорам. Это был их маленький мир — без лишних слов, без спешки, без тех, кого уже не вернуть. Только свет елочных игрушек, запах оливье и ощущение, что праздник — это не дата, а то редкое мгновение, когда все рядом и все живы.

***

— Ой, ба. Нам домой пора. Еще дома салаты делать… И тем более, сегодня же уже 31-е. Мы в 20:00 приедем,—сказала Катя, с трудом скрывая зевоту. За окном давно стемнело — часы показывали почти час ночи. Сева уже добрался — в прихожей аккуратно стояли его ботинки, пахло кофе и мандаринами, а сам он вместе с Мишей в гостиной пылесосил, убирая елочную мишуру с пола. Их слышно было даже отсюда: Сева что-то насвистывал, а Миша, судя по шуму, на полном серьёзе пытался отдраить ковер, на который бабушка уронила кусочек селёдки под шубой. —Ну, Катенька. Зачем вам домой-то в такую рань. Останьтесь у меня. Новый год же вместе встретим,—вздохнула Антонина Васильевна, поправляя на себе тёплый вязаный платок. — И Сева тут, и вы. А я как раз пирог достану… —Антонина Васильевна,—вмешался Миша, подойдя поближе и хитро улыбаясь.—Катя, права. Нам ещё дом украшать. И, кстати, моя жена мне сегодня кое-что обещала… Он бросил взгляд на Катю, и в этой ухмылке было столько тепла и шутливой дерзости, что бабушка не удержалась от лёгкого смешка. А вот лицо Кати в тот момент стоило увидеть. Нет, правда. Такое выражение обычно бывает у людей, которых внезапно обвиняют в похищении Лувра. Фиктивный брак — фиктивный. Обещания — фиктивные. Но почему Миша вёл себя так, будто они самые настоящие супруги, которые на ночь глядя обсуждают медовый месяц? —И что ты ему пообещала, Катюша? — спросила бабушка с наигранной строгостью, прищурив глаза, но с таким интересом, будто это был её любимый сериал. Катя открыла рот, чтобы что-то ответить… и тут же закрыла. Миша опередил. —Она, между прочим, от брачной ночи отказалась. А мы между делом женаты уже месяц,—протянул он с наигранной обидой, глядя в потолок, как будто жаловался на судьбу. Бабушка рассмеялась, слегка покачала головой и хлопнула себя по коленке: —Ай-ай-ай, Катенька! Месяц, говоришь, женаты? А обещанного три года ждут. Ты, Мишенька, терпи пока, но у меня для вас новогодняя ночь — волшебная! Может, в эту-то случится чудо? Катя чуть не подавилась воздухом. А Миша между тем подмигнул Севе, который уже притащил из кухни коробку с гирляндами и театрально прошептал: —Катастрофа. Бабушка теперь точно начнёт вязать вам пинетки… Сева хмыкнул, а Катя, краснея, как ёлочная игрушка, прошипела: —Ты хочешь, чтобы она догадалась? —О чём? Что ты не против настоящей брачной ночи?.. — Миша снова подмигнул, и тут Катя ткнула его в бок, пытаясь не засмеяться. Бабушка в это время включила телевизор — шёл старый “Голубой огонёк”, а в углу кадра тихо мигает огонёк гирлянды. Всё было настолько уютно, будто никто из них и не уезжает. Но всё-таки они должны были. Катя встала: —Бабушка, мы к девяти приедем. Привезём оливье и подарки. А ты отдыхай. И не слушай этого…—она ткнула пальцем в Мишу,—болтуна. —Ну-ну,—улыбнулась Антонина Васильевна,—болтун или не болтун, а глаза у него на тебя… как у влюблённого. Катя ничего не ответила. Только накинула пальто и крепче сжала рукав Миши. Потому что не знала — смеяться ей сейчас или бежать прочь, чтобы не дать себе поверить: всё это — возможно, правда.

***

— 31 декабря, — пробормотала Катя, глядя в окно, где тусклое зимнее солнце лениво отражалось в инеевых узорах. Она только собралась поставить чайник, когда раздался настойчивый стук в дверь — резкий, бодрый, будто сама зима решила напомнить, что праздник не ждёт. Она, зевая, пошаркала в прихожую и, не успев даже завязать пояс халата, открыла. На пороге стояли Алина, Тим и Лиза — все трое в нелепых новогодних колпаках и с огромными пакетами. — С наступающим! — радостно крикнула Алина и, не дожидаясь приглашения, ввалилась в квартиру, сжимая Катю в объятиях. Катя моргнула, едва удерживая равновесие, и тихо рассмеялась: — Господи, Алина… вы что, с утра? — Конечно! — Тим уже ставил на пол огромный пакет, из которого торчала бутылка шампанского и мишура. — Надо же успеть на генеральную репетицию праздника! Лиза сняла шапку и отряхнула снег с плеч: — А у тебя тут, между прочим, пахнет оливье и счастьем. — Это котенок, — усмехнулась Катя, — он опять утащил варёное яйцо. Под ногами действительно вертелся котёнок — белый, с розовым бантом, недовольный тем, что на него никто не обращает внимания. Он мяукнул, укусил Тимура за шнурок и гордо удалился под диван. — Миш! — крикнула Катя, отступая вглубь квартиры. — Они приперлись! Из кухни послышался глухой звук — будто кто-то поставил кастрюлю не на ту конфорку. — Кто “они”? — донёсся сонный голос. — Эти трое из этого года! — ответила она, смеясь. Через пару секунд на пороге кухни появился Миша — взъерошенный, в старой футболке, с полотенцем на плече. Он окинул гостей взглядом, улыбнулся и устало покачал головой: — Ну всё, прощай, тихое утро. — Зато вечер будет шумным! — сказала Алина, хлопнув его по плечу.

***

Из подъезда квартиры в центре Москвы вышли все пятеро: Алина, Лиза, Тим, Катя и Михаил. Шли они спокойно, неторопливо, словно ночь ещё только начинала свои правила. Спокойно… до того момента, как в Катю прилетел первый снежок. Она не удержалась и метнула его в Лизу. Лиза, смеясь, швырнула снежок в Тима, Тим — в Мишу. И понеслось. Белые комочки летели в воздухе, хлопали по плечам и щекам, и смех расходился эхом по пустынным улицам дорогого района. Небо над ними темнело, свет фонарей растекался по мокрому асфальту, а смех становился всё громче. Не детский, а взрослый — искренний, неожиданный, освежающий.

«В снежной суете, беспорядке простых вещей…»

Вдруг в Катю разом прилетело сразу три снежка. Она захлопала руками, задёргалась, закричала: — Муж, спасай! Миша остановился. Муж? — Фиктивный муж, — уточнила Катя, нахмурив брови, но с улыбкой, ослеплённо смотря на него. Снег попадал в правый глаз, левый, на губы, на волосы. Миша растерялся, а потом рассмеялся. Он подхватил снежок, присел, будто готовился к обороне, и сказал: — Хорошо, госпожа, я вас спасу. Но предупреждаю — это будет честная битва. Катя, смеясь, сделала шаг вперёд, подняла руки, и снежная война начала своё торжественное шествие по центральным улицам зимней Москвы. Снег падал всё плотнее, свет фонарей отражался в белых комочках, и город, казалось, замер, чтобы наблюдать за этим маленьким, настоящим, искренним чудом.

***

Алина была родом из немецкой семьи. Отец — немец, мать — русская. Отсюда и фамилия — Штольц, звучная, строгая, будто с характером. Новый год в семье Штольц всегда считался праздником почти священным. Не прийти — значит нанести личное оскорбление. Юлия, мама Алины, каждый год звонила заранее и неизменно говорила одно и то же, даже интонация не менялась: — В девять все за столом. И никаких «я на минутку». До часу ночи — обязательно. Правила были простыми и нерушимыми, как немецкий порядок, смешанный с русской душой. После часу — хочешь уходи, хочешь оставайся. Но до — семья должна быть в сборе. Стол у Штольцев всегда ломился. Немецкая аккуратность и русское изобилие мирно сосуществовали на одной скатерти. Шницель лежал рядом с оливье, штоллен — напротив селёдки под шубой. Дом пах жареным мясом, ванилью, майонезом и мандаринами. Юлия суетилась, отец молча резал хлеб, как будто делал это по инструкции, а телевизор фоном бубнил что-то новогоднее и ненужное. Алина любила эти вечера. Любила ощущение стабильности, повторяемости, когда каждый год похож на предыдущий, и от этого становится спокойно. Но в этот раз ей идти не хотелось. Леонид приводил Машу. Свою невесту. И вот тут всё портилось. Маша Алине не нравилась с самого начала. Даже не так — она вызывала какое-то глухое раздражение, которое нельзя было объяснить логически. Ну не пара она была брату. Не подходила. Ни внешне, ни по манерам, ни по этому её вечному выражению лица, будто она всё время что-то терпит. Лёня был спокойный, ироничный, сдержанный. Умел молчать так, что это выглядело уверенно. А Маша… слишком громкая, слишком резкая, слишком. Она смеялась не в тему, перебивала, задавала вопросы, на которые не ждала ответов. Алина это чувствовала кожей. — Ты просто ревнуешь, — сказала Юлия как-то вскользь, когда Алина попыталась аккуратно намекнуть. Алина тогда промолчала. Она не ревновала. Ей было неприятно другое — ощущение, что в семейный ритм кто-то влез грязными ботинками. Она стояла у себя в комнате, глядя на платье, приготовленное на вечер, и думала, что можно было бы соврать. Сказать, что плохо себя чувствует. Или что у неё планы. Но она знала — не прокатит. В 20:58 телефон завибрировал. «Мы уже за столом», — написала мама. Алина вздохнула, накинула пальто и вышла. Новый год всё равно придётся встретить. Даже если за столом будет кто-то лишний.

***

Гостиная наполнилась золотистым светом настольной лампы, и всё казалось будто затянутым плёнкой из прошлого. Той самой, где мандарины пахли сильнее, где телевизор показывал “Голубой огонёк” без цифровой четкости, но с душой, и где бой курантов — это не просто звук, а что-то важное, живое, торжественное. На стене тикали часы. Большие, с маятником. Антонина Васильевна когда-то купила их с мужем, когда только переехали в эту квартиру. Маятник тихо покачивался, отмеряя последние минуты старого года. На коленях у Антонины Васильевны лежал плед, а в руках — тёплая кружка с чаем и долькой лимона. Сева что-то напевал себе под нос, нарезая салат на кухне, а Миша ставил на стол бокалы для шампанского — кстати, бабушкиного, она каждый год покупала один и тот же “Советское”. Не из-за вкуса — из-за воспоминаний. — А помнишь, как ты в прошлом году двенадцать виноградин под столом кушала? — лениво протянул Сева, наблюдая, как сестра уютно устроилась, положив голову на плечо Миши. Катя, не открывая глаз, тихо фыркнула, будто не хотела признавать, что слышит его. — Что за двенадцать виноградин? — удивлённо поднял бровь Миша, переводя взгляд с Кати на Севу. — Примета такая, — пробормотала Катя, уже с улыбкой. — На Новый год, под бой курантов, надо съесть двенадцать виноградин, загадывая желание на каждую. — И под столом, — вставил Сева, хитро прищурившись. — Потому что Катя, видите ли, решила, что так “точнее сработает”. Миша тихо рассмеялся: — Под столом? Серьёзно? Катя распахнула глаза и села, поправив выбившуюся прядь: — Зато я потом весь год была счастлива! — Ага, особенно в марте, когда ты на экзамен опоздала и плакала у двери аудитории, — не удержался Сева. Катя метнула в него подушку, и та с глухим хлопком упала прямо в миску с мандаринами. Бабушка, сидевшая в кресле у окна, наблюдала за ними с мягкой улыбкой. — Эх, молодёжь, — вздохнула она с ласковым упрёком. — Главное не где сидишь, а с кем Новый год встречаешь.

«И каждый пусть любовь найдёт

И будет лучшим Новый год…»

Миша обнял Катю за плечи и тихо сказал: — Значит, в этом году я тоже полезу под стол, если надо. Катя засмеялась и спрятала лицо у него на груди: — Только если найдёшь там место. Сева откинулся на диван, фыркнул: — Ну вот, семейная традиция растёт. Сначала одна под столом, теперь уже вдвоём. Ещё пару лет — и бабушка туда с табуреткой придёт. Бабушка засмеялась, покачав головой: — Не исключено, милый, не исключено.

***

Тим в этот Новый год был один. Мама уехала с младшей сестрой в другую страну — «ненадолго», как она сказала, но это «ненадолго» тянулось уже второй месяц. Отец… отец давно вычеркнул его из своей жизни. Павел бухал знатно и системно, без выходных и сожалений, и Тим перестал ждать от него хоть каких-то сообщений ещё пару лет назад. Беляев в честь праздника всё-таки собрался. Не из радости — из упрямства. Он терпеть не мог ощущение, что жизнь проходит мимо, даже если в этот момент она проходила вполне осознанно и тихо. Он убрался в квартире-мастерской: смахнул пыль с подоконников, разложил кисти, выбросил пустые банки из-под кофе и краски, которые давно засохли. Пространство сразу стало выглядеть честнее. Он пожарил рыбу — без изысков, просто чтобы был запах еды. Сделал оливье, нарезая всё слишком крупно, как человек, который никогда не стремился к аккуратности в мелочах. Купил немного алкоголя — ровно столько, чтобы не было стыдно утром. И сел писать Алине. Сообщение получалось длинным. Не таким, какие отправляют между делом. Он писал и стирал, снова писал, перечитывал, морщился, но всё равно продолжал. Там было про год, про одиночество, про то, что он часто думает о ней, хотя не всегда понимает, имеет ли на это право. Про то, что некоторые люди остаются в голове, даже если между ними ничего не происходит. Он не жаловался. Просто констатировал. Как художник, который смотрит на натюрморт и описывает его без эмоций, хотя внутри всё гудит. Миша, увидев это, обязательно бы посмеялся. Сказал бы что-нибудь в своём стиле, открыл бутылку пива и стал бы пускать слюни на аватарку Кати в телефоне, лениво листая её старые сторис. Но это было в прошлом году. В этом году Миша сидел с Катей, её бабушкой и её братом в тесной советской квартирке. Там пахло варёной картошкой, старыми обоями и чем-то сладким. Он улыбался, вёл себя прилично и даже ел холодец, хотя терпеть его не мог.

«И счастье к каждому придёт

И будет лучшим Новый год»

А Тим сидел один. В тишине, прерываемой только треском масла на сковороде и редкими салютами за окном. Он дописал сообщение, посмотрел на экран, подержал палец над кнопкой «отправить». И отправил. Часы показывали 22:47. До полуночи оставалось совсем немного. Он налил себе, сел на подоконник и уставился в тёмное окно. Город жил своей жизнью, где-то люди смеялись, где-то ругались, где-то делали вид, что счастливы. А у него был Новый год без свидетелей. И письмо, которое теперь уже нельзя было забрать обратно.

***

22:45

Алине не нравилось сидеть в этой «новой» компании. Слишком много фальшивых улыбок, слишком громких голосов и этого приторного восторга вокруг помолвки брата с Машенькой. Фу. Разговор крутился по кругу: кольцо, свадьба, «а вы когда», «ой, какие планы», «ну Машенька у нас теперь семья». Маша сияла, будто выиграла лотерею, и периодически бросала на Алину взгляды — оценивающие, липкие. Как всегда, разговор плавно свернул к Алине. — Ну а у тебя как на личном? — с показным участием спросила Маша, делая вид, что ей правда интересно. — Есть кто-нибудь? Алина медленно вдохнула. — Всё нормально. — Это как? — не отставала та. — Просто интересно. В 22:47 телефон завибрировал. Алина почти машинально опустила взгляд. Длинное сообщение. От Тима. Она читала, не поднимая головы. Строчки будто цеплялись друг за друга, тянули внимание, не давая отвлечься. «Я тебя правда люблю. И готов ждать столько, сколько тебе потребуется». Не «хочу», не «надеюсь», не «давай попробуем». Ждать. Спокойно. Упрямо. На губах дрогнула улыбка — почти незаметная, но настоящая. — Кто пишет? — Маша тут же наклонилась, пытаясь одним глазом заглянуть в экран. Алина резко убрала телефон. — Не твоё дело. — Али’, — мягко, но с нажимом сказала Юлия, — это невежливо. Что-то внутри Алины щёлкнуло. Не громко, но окончательно. — Всё, — она встала так резко, что стул скрипнул. — Меня это достало. Я ухожу. Сидите тут со своей Машенькой. Которая вам всем промыла мозги. — Алина! — начал Леонид. Но она уже не слушала. Взяла сумку, надела каблуки, пальто, застегнула пуговицы неровными пальцами. Вышла в коридор, не оглядываясь. На улице она сразу набрала Тима. — Скинешь адрес? — Какой? — Свой, не тупи, Беляев. Короткая пауза. — Ты… серьёзно? — Более чем.

***

Она. Приедет. Через сорок минут. У Тима было ровно сорок минут, чтобы привести квартиру и себя в состояние, не вызывающее жалость. И что-то сделать с рыбой, которая выглядела так, будто прошла через личный кризис. Он позвонил Мише. — Чего тебе? — Миша говорил вполголоса. — Ты как-то не в тему. Давай быстро, я стою на балконе у Антонины Васильевны, тут, знаешь ли, не Майами. — Воронцов, она ко мне приедет. — Кто она? Девочка на час? — Алина, урод. Я сейчас тебе скину фотку того, что я приготовил. Скажи, как это можно исправить. — Если ты готовил из красок, то никак. Ладно, давай, скидывай. В чат улетела фотография рыбы. Пауза. — Ну, — протянул Миша. — Слушай, я думал, будет хуже. — Спасибо, очень утешил. — Размельчи рыбу на мелкие куски. Прямо вилкой. Залей сливками. Сыр есть? — Нет. — Значит, беги в магазин. Сыр, сливки, спагетти. Быстро. И не бери самый дешёвый сыр, ты не враг себе. — Она через сорок минут. — Тогда у тебя тридцать пять. Тим сбросил вызов, накинул куртку и вылетел из квартиры. Магазин был через дорогу, очередь — как назло. Он нервно постукивал пальцами по корзине, прокручивал в голове её голос, её «не тупи», и чувствовал странное спокойствие под всей этой суетой. Вернувшись, он метался по кухне. Кипяток, паста, сковорода, сливки. Рыба наконец перестала выглядеть обречённой. В квартире пахло едой и чем-то живым. Он быстро вымыл руки, взглянул на себя в зеркало — нормально. Не идеально, но честно. Звонок в дверь раздался ровно через сорок минут. Тим замер на секунду, вытер ладони о джинсы и пошёл открывать. Он открыл дверь сразу, будто и правда стоял за ней всё это время. — Почему ты приехала? — спросил Тим, и голос у него вышел тише, чем он рассчитывал. Не требовательно — скорее осторожно, как будто один неверный тон мог всё разрушить. Алина вошла, не отвечая. Сняла пальто, повесила его криво, как человек, которому сейчас не до аккуратности. Каблуки поставила рядом, носками внутрь. Только потом повернулась к нему. — Потому что меня тошнит от этого вечера, — сказала она спокойно. — От вопросов, от улыбок, от Машеньки, которая делает вид, что знает мою жизнь лучше меня. Она прошла дальше, вглубь квартиры, оглядываясь. Мастерская была именно такой, какой она её представляла: немного хаотичной, живой, с запахом краски, еды и тепла. Не вылизанной. Настоящей. — Потому что ты написал честно, — продолжила она, уже тише. — Без попытки понравиться. Без «давай попробуем». Она остановилась у окна, посмотрела на тёмный двор. Где-то хлопали салюты. — И потому что я не хотела встречать Новый год там, где мне тесно. Тим закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко. Он на секунду прислонился к стене, будто собирался с мыслями. — Я не был уверен, что ты приедешь, — признался он. — Я просто… не хотел молчать. Алина обернулась. — Это было заметно. Письмо на три экрана — это не молчание, Беляев. Она усмехнулась, но без издёвки. Скорее с усталой нежностью. Прошла на кухню, заглянула в сковороду. — Так вот ради чего весь этот драматизм? — Не начинай, — вздохнул Тим. — Это был эксперимент. Он почти удался. — «Почти» — любимое слово всех художников, — сказала она и взяла вилку, попробовала кусочек. — Ммм… Знаешь что? Это можно есть. Он выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться. — Ты голодная? — Я весь вечер ничего не ела, — ответила она. — В моей семье принято больше говорить, чем есть. Он поставил тарелки, налил вина. Они сели друг напротив друга — не слишком близко, но и не на расстоянии. Между ними было что-то напряжённое, но не неловкое. Скорее ожидающее. — Ты правда готов ждать? — спросила Алина вдруг, не глядя на него. — Или это просто красивая фраза для новогоднего настроения? Тим посмотрел на неё внимательно. — Я не знаю, сколько времени тебе нужно. И не знаю, чем это закончится. Но я знаю, что мне некуда торопиться. Она кивнула. Не как согласие — как принятие информации. Часы показывали 23:52. За окном стало громче. — Значит, — сказала она, поднимая бокал, — у меня есть выбор, где встретить этот год. И я уже его сделала. Он поднял свой. — За странные решения. Они обычно самые честные. — и она обняла его.

«Буду тебя греть, если мэр выключит тепло

За окном метель, а мы счастливы ей назло

Навсегда давай сохраним этот тёплый миг

Пусть не растает он по весне словно снеговик…»

Где-то за стенами дома начался отсчёт. И в этот момент в квартире Беляева было удивительно спокойно.

***

За окном падал снег, прилипая к стеклу мягкими хлопьями. В комнате пахло ёлкой, мандаринами и запечёнными яблоками. А часы на стене тихо отсчитывали последние минуты уходящего года — того самого, после которого всё уже не будет таким, как прежде. — Катя, — вдруг серьёзно сказал Миша, — а какое ты тогда загадала желание, когда эти виноградины ела? Она посмотрела на него, прищурившись, будто решая — сказать или оставить тайной. — Неважно, — ответила она и улыбнулась. —Тише… тише, дети, — прошептала бабушка. — Сейчас. И началось. Сначала — торжественная тишина из телевизора, потом голос диктора. Потом — куранты. Те самые. Бонг… бонг… бонг… Каждый удар будто отбивал что-то внутри. Год. Момент. Мысль. Желание. Катя сжала бабушкину руку. Миша обернулся и посмотрел на неё — у него в глазах было что-то большее, чем праздник. Там была тревога. Там была надежда. Антонина Васильевна зажмурилась. —Загадываем. Быстро,—шепнула она, будто передавала древний семейный ритуал. Все молчали. Только часы продолжали считать удары. Катя загадала не чётко. Не словами. Просто — пускай останется то, что не уходит даже, когда рушится всё. Сева закрыл глаза, и, как всегда, подумал про родителей. А Миша посмотрел на Катю. И ничего не загадывал. Просто… по-настоящему захотел, чтобы она осталась в его жизни. Двенадцать. На экране пошёл гимн. За окном кто-то запустил первый салют — яркий, красный, как сердце. Антонина Васильевна первой подняла бокал. Её рука дрожала, но голос был твёрдым: —С Новым годом, мои хорошие. —С Новым годом, ба,—сказала Катя, и накрыла её ладонь своей. —С Новым, ба,—присоединился Сева. —С Новым годом, семья,—произнес Миша. И вдруг добавил, не глядя на Катю, но как-то так, чтобы она всё равно услышала: —Пускай этот год будет настоящим.

«И счастье к каждому придёт

Ведь это лучший Новый год»

«И будет лучшим Новый год»

И когда бокалы звякнули, на несколько секунд стало очень-очень тихо. Тишина — та самая, что бывает только в начале. Только в самом чистом начале.

***

…Десять. Голоса за окнами сливались в один гулкий счёт, будто город дышал в унисон. Девять. Алина стояла рядом. Не убегала. Не смотрела в телефон. Просто была. Восемь. Тим поймал себя на мысли, что не загадывает желание. Всё нужное уже произошло. Семь. За стеной кто-то смеялся, ронял бокалы, жил чужой жизнью. Шесть. В этой комнате не было ни обещаний, ни планов. Только честность момента. Пять. Алина посмотрела на него — прямо, без защиты. Четыре. Он не отвёл взгляд. Три. Между ними не оставалось пустоты. Два. Новый год подкрался незаметно, без пафоса. Один. Где-то взорвались салюты. А здесь — просто тишина, тёплый свет и два человека, которые выбрали остаться. И по канону всех романов они должны были поцеловаться, но к сожалению (или к счастью) это жизнь. А в жизни не бывает все просто.

***

Конец года. Какой же это был год — будто прожитый не по календарю, а по ударам сердца, по тем вздохам, что застревали между словами. В самом начале Кате казалось, что все складывается неплохо. Мир еще держался на привычных вещах: кофе по утрам, звонках по расписанию, четком ритме дней. Но потом — как всегда — всё пошло по другой линии. Когда она узнала о болезни бабушки, будто земля немного сдвинулась. Не обрушилась — нет, просто стала зыбкой, ненадежной. Вещи, звуки, даже воздух вокруг приобрели какой-то странный привкус ожидания — ожидания потери. А потом стало еще хуже. Воронцов, со своим спокойным лицом и вечной сигаретой, вдруг предложил фиктивный брак. Сухо, деловито, будто речь шла о подписке на газету, а не о жизни. Катя тогда даже не поняла — смеяться или соглашаться. Но согласилась. И весь декабрь прожила в этом странном союзе: без нежности, без признаний, но с удивительным чувством облегчения. Впервые за долгое время ей стало легче дышать. Может, потому что рядом был кто-то, кто не задавал вопросов. Но одно всё же тревожило. Ей не нравилось осознавать, что, возможно, она начинала влюбляться. Не в идею, не в спасение — в самого Воронцова, со всеми его угловатыми словами, холодным юмором и тем взглядом, в котором не было ни жалости, ни фальши. У Миши всё шло почти зеркально, только до ноября он работал, как одержимый, будто убегал от чего-то. От себя, от пустоты, от чужих голосов, что звенели в голове. А потом — будто обрезало. Вдруг понял, что вымотался до предела, и впервые за долгое время позволил себе просто остановиться. Про бабушку — пусть история умолчит. Одни события лучше не разворачивать словами, чтобы не спугнуть ту тишину, в которой еще звучит её дыхание. А Сева… Сева — как всегда, отдельная глава, которую никто так и не решился написать до конца. Сева — дéва, как любил он сам себя называть, с улыбкой, в которой жила смесь отчаяния и вызова. Вечно между — между людьми, между решениями, между правдой и тем, что от неё осталось.

***

Ближе к 00:45 бабушка всё-таки уснула. Тихо, почти незаметно, как засыпают люди, которым уже не нужно никуда спешить. Телевизор продолжал что-то бормотать, на экране мелькали огоньки и лица, но в комнате стало по-домашнему спокойно. Катя, будто по заранее прописанному сценарию, положила голову Мише на плечо. Он сначала напрягся, потом смирился и даже не стал шевелиться. Через пару минут она уже спала — ровно, глубоко, доверчиво. Миша смотрел в экран, делая вид, что ему всё равно, но плечо держал неподвижно, как опору.

«Ты тихо засыпаешь вновь на моём плече»

Сева к этому времени уже уехал. Без лишних объяснений, быстро, будто боялся передумать. Он приехал к ней с кольцом — тонким, идеальным, таким, которое не кричит о себе, а говорит шёпотом. Она долго смотрела, прежде чем надеть, а потом рассмеялась — тихо, счастливо. Они целовались в подъезде многоэтажки, где стены были выложены красивой жемчужной плиткой. Свет лампы делал всё чуть нереальным, почти киношным. Он прижимал её к холодной стене, она тянула его за воротник, время растягивалось, теряя форму. За маленьким окном в подъезде гремел салют, смех из других квартир…

«Миллионы радостных людей

Зажигают миллион огней

И счастье к каждому придет

И будет лучшим Новый год…»

Пока на её телефон не пришло уведомление. От отца. «Ты где? Я тебя потерял». Экран погас. Сева всё ещё держал её за талию. Светлые волосы опускались на плечи, а голубые глаза были счастливы. Новый год начался — у каждого по-своему. Но будем надеяться, что у нового года будут минимальные потери, больше радости и всего хорошего!