Часть 14. В чужой коже .

🕯 Глава: В чужой коже Иногда Генри пытался закричать. Внутри было темно. Пространство напоминало комнату без окон. Ни дверей, ни щелей. Только он, холод и далёкие голоса, будто слышимые через толщу воды. Он знал — он не спит. Но и не живёт. Он наблюдал за собой, как зритель — за сценой, где актёр играет его роль. Этот «он» ел его любимые хлопья, читал комиксы, даже обнимал маму — но делал это иначе. Жесты были правильные. Но пустые. Иногда он чувствовал прикосновение — как будто его собственные руки стали перчатками на чужих пальцах. А внутри — он бился. Звал. Просил. Но никто не слышал. Эмма всё чаще смотрела на сына ночью. Он спал странно — слишком тихо. Иногда спал с открытыми глазами. Один раз она услышала, как он что-то шептал во сне, непонятно, чьим голосом. Реджина в это время нашла старую книгу. Символы. Метки. Ловцы душ. — Это… не просто магия, — прошептала она. — Это... осквернение... А Румпель уже не спал. Он чувствовал тень. Он знал этот след — как кровь, оставленная на снегу. Тонкий, прерывистый. Пен не просто прятался. Он рассыпался, прорастал. — Я чувствую его в каждом зеркале, — сказал он однажды Офелии. — В каждом сне. Он здесь. --- Офелия не стала спорить. Она и сама уже три ночи не подходила к зеркалам. Иногда, проходя мимо витрин, она ловила не свой взгляд. Он был юный — но выжженный. Глаза Питера. Только теперь — в лице Генри. Она пробовала зелья, травы, сны, даже обращалась к записям одной ведьмы, что знала язык духов. Но Генри молчал. Он не мог говорить. Он был заперт, как она когда-то сама, в замке чужой воли. — Он уходит, — сказала она однажды тихо, обращаясь в пустоту. Трава под окнами ее дома увяла. Птицы не прилетали. --- И только однажды, вечером, когда она зажигала свечи в библиотеке, кто-то тихо подошёл к ней. — Тётя Офелия, — произнес голос за спиной. Она обернулась — Генри. Тот самый. Вроде бы. — Можно я просто посижу рядом? — Конечно, — улыбнулась она, скрывая дрожь. Он устроился у окна, глядя в тьму. Плечи — спокойные. Дыхание — ровное. — Знаешь, — сказал он, не глядя на неё. — Ты ведь первая поняла, что я не совсем я. Удивительно. Даже дед не понял. И вдруг — его голос изменился. Потемнел. Сгущённая насмешка. — Знаешь, что самое интересное, Офелия? Он повернулся к ней, и она увидела в его глазах не мальчика. Не ребёнка. — Он ещё слышит. Он ещё внутри. И он плачет.