Начало (отредактированная часть)

Жанна медленно приоткрыла глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна. Потолок над ней был расписан сложными узорами: золотые звезды, полумесяцы, незнакомый вьющийся орнамент, будто в каком-то восточном доме. Несколько секунд она смотрела вверх, силясь понять, что именно видит, но мысль не складывалась. Потом взгляд метнулся по сторонам, выхватывая стены, резные детали, очертания незнакомой комнаты, и ее бросило в холодный пот. Последним, что она помнила, был репортаж с места боевых действий. Вывод напрашивался сам собой. Сердце тяжело ударило о рёбра. На секунду её захлестнул животный страх, но Жанна стиснула зубы и заставила себя собраться. Она всегда знала, что однажды подобное может случиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох На следующем вдохе она уловила что-то: воздух был странным. Тяжёлым, сладковатым, с примесью ладана и чего-то ещё. Как в храме. Или, может быть, в музее. Жанна медленно приподнялась, стараясь не издать ни звука. У стены, на низкой кушетке, лежала женщина, возможно, ее похититель. Голову женщины покрывал платок, из-под которого выбились несколько седых прядей. Губы были чуть поджаты, лоб нахмурен, а руки сложены на животе так, будто даже во сне она не могла расслабиться до конца. На ней были тонкая рубаха и широкие шаровары, а у кушетки аккуратно стояли мягкие туфли с чуть загнутыми носами. Жанна нахмурилась. Для похитительницы эта женщина вела себя слишком беспечно. Она спала так, будто не ждала опасности, будто ей и в голову не приходило, что пленница может очнуться, схватить что-нибудь тяжелое, ударить ее и броситься к выходу. Нет, здесь что-то не сходилось. Жанна еще раз обвела комнату настороженным взглядом, почти лихорадочно выискивая скрытую камеру, щель в стене, хоть что-нибудь, что помогло бы понять, что здесь происходит. Лишь после этого она неохотно посмотрела на себя. Перед ней дрогнули тонкие детские руки, хрупкие, почти птичьи. Жанна медленно сжала пальцы, и маленькие ладони тут же повторили это движение, точно дурное отражение. Она уставилась на них, не в силах ни вдохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться. Ее чем-то накачали. Только этим еще можно было объяснить чужое тело и мучительное, выворачивающее наизнанку чувство неправильности. Жанна вцепилась в ночную рубашку так, что пальцы заныли. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Нужно было выбираться отсюда. Немедленно. Она медленно поднялась и попыталась сделать шаг, но тут же пошатнулась. Только в последний момент ей удалось ухватиться за край кровати. Дерево тихо скрипнуло, и женщина пошевелилась. Жанна застыла. Она не сводила с женщины глаз, а сердце колотилось так яростно, что в тишине его стук казался почти слышным. Когда та не проснулась, из груди Жанны наконец вырвался тихий, дрожащий выдох. Не доверяя собственным ногам, она опустилась на четвереньки и тихо поползла к тяжелой двери. Вместо ручки на ней было железное кольцо и какой-то запор. Жанна уже потянулась к нему, но вовремя остановилась. Не может быть, чтобы снаружи никого не было. А если ее ждали именно там, у выхода? Она задержала дыхание и прислушалась. По ту сторону ничего не было слышно. Ни шагов, ни голосов. Странно. Разве все могло быть настолько просто?… Что ж. Это облегчало ей задачу. Жанна снова взялась за дверь и несколько секунд почти вслепую шарила по железу, пытаясь понять, что сдвинуть, что потянуть. Пальцы скользили по холодному металлу, но запор не поддавался. Наконец она нащупала узкую скобу, в которую упирался засов, и, поддев его ногтем, чуть сдвинула вбок. На этот раз металл нехотя подался с сухим, неприятным скрежетом. — Gülbahar, yerde ne edersin? Жанна вздрогнула всем телом, не в силах обернуться. В следующий миг она вцепилась в кольцо и рванула тяжелую дверь на себя. Та едва успела приоткрыться, когда позади раздались торопливые шаги, и ей на плечо легла рука. — Kızım, gece yarısı oldu. Neden uyandın? Kızım. Знакомое слово резануло слух, и Жанна сразу узнала турецкий. Вслед за этим пришла мысль, от которой к горлу подступила тошнота: её могли похитить не ради выкупа. Женщина тихо вздохнула, не дождавшись ответа, и потащила Жанну обратно к кровати, не выпуская её плеча из цепкой хватки. Пальцы сжались сильнее, и в этом молчаливом нажиме было больше угрозы, чем в любом окрике. Она не пыталась сопротивляться. Инстинкт подсказывал, что сейчас лучше подчиниться. Женщина уложила её обратно в постель и заговорила почти нараспев. В этом тихом, тягучем голосе Жанне чудилась неприкрытая угроза. Она не понимала слов, но слышала в них одно: не пытайся снова. Ты отсюда не выберешься. Теперь за тобой будут строже следить. Жанна прикрыла глаза, притворяясь, будто засыпает, и продолжила следить за женщиной из-под ресниц, почти не веря, что та вообще отойдёт от кровати. Но в конце концов она отошла. Жанна едва сдержала изумлённый вздох. Пока женщина возилась у своей кушетки, она пристально огляделась вокруг, надеясь найти хоть какую-нибудь подсказку. Рано или поздно действие наркотика должно было ослабнуть. До тех пор ей оставалось только цепляться за логику и шаг за шагом разбирать происходящее. Она моргнула. Если только и эта комната, и эта женщина не были галлюцинацией, а сама Жанна не валялась где-нибудь без сознания, одурманенная до беспамятства. В таком случае… спешить было нельзя. Стиснув зубы, она заставила себя выждать. Жанна монотонно отсчитывала минуты, упрямо возвращаясь к счёту всякий раз, когда мысли снова начинали метаться. Со временем этот однообразный ритм сделал своё: паника уже не захлёстывала с прежней силой, и на её месте медленно оседало глухое, нежеланное смирение. Она выдохнула. Дурман не рассеивался. Перед глазами всё ещё было детское тело вместо её собственного. Значит, оставался другой вывод. Из груди у Жанны вырвался короткий, нервный смешок. Это был сон. Странный, извращённый, слишком правдоподобный, но всё же сон. Подобное уже случалось и раньше: ей не раз снились такие осознанные, почти неотличимые от реальности сновидения. Осознание этого накрыло Жанну почти пьянящей эйфорией. От неё кружилась голова, словно от шампанского, и в то же время внутри всё сладко замирало от острого, почти детского восторга. Ей хотелось вскочить, засмеяться во весь голос, сделать хоть что-нибудь, лишь бы выплеснуть это чувство наружу. Но вместо этого она лишь сильнее вцепилась в покрывало, сдерживая этот нелепый, щенячий порыв. Теперь она огляделась уже совсем иначе: с жадным, почти восторженным любопытством. То, что ещё недавно казалось ловушкой, вдруг обернулось декорацией грёзы, чудной, до нелепого подробной и оттого ещё более захватывающей. Комната была просторной и дорогой: резьба, мозаика, медь, вещи, которые выглядели не просто красивыми, а по-настоящему старинными и ценными. Жанну поражало, с какой тщательностью её мозг выстроил даже мельчайшие детали, явно опираясь на образы из турецких фильмов и исторических книг. Чуть в стороне темнел балкон. За тонкой завесой ночи в комнату лился холодный свет полной луны. За проёмом чернело небо, густо усыпанное звёздами, и от этого зрелища у неё внутри всё щемяще сжалось. Удивительно. Даже здесь воображение не поскупилось ни на серебристый свет, ни на чёрную глубину небосвода, ни на мерцание далёких звёзд. Не удержавшись, Жанна всё-таки ущипнула себя за руку. Боль была настоящей. Или только казалась такой. Тогда она ущипнула себя ещё раз, сильнее. Во снах ей никогда не было больно, если только она сама того не хотела. Она вцепилась в ткань. Та была прохладной, гладкой, текучей и мягко уходила между пальцами, собираясь в тонкие складки. Не дешёвая синтетика. Шёлк?.. От этой нелепой мелочи грудь сдавило ещё сильнее. Она закрыла глаза и начала считать про себя, пытаясь заставить себя проснуться.

***

Сознание возвращалось медленно. Сначала она почувствовала влажные пальцы, скользнувшие по её лбу, и только потом различила чужой шёпот. От руки тянуло лёгким цветочным ароматом. — Uyanınız, güzel kızcağızım, — раздался нежный женский голос. Сквозь сон Жанне почудилось, что это опять кто-то из подруг пытается растолкать её каким-то идиотским способом. Она нахмурилась, недовольно замычала и шлёпнула женщину по руке, упрямо пытаясь снова заснуть. Судя по всему, намёк оказался понят. До неё донеслись тихие шаги, потом скрипнула дверь, и всё стихло. Жанна сонно выдохнула и плотнее уткнулась в подушку, уже почти проваливаясь обратно в сон, когда одна мысль вдруг царапнула сознание. Подруги. Какие ещё, к чёрту, подруги? Она распахнула глаза, уставившись в до боли въевшийся потолок. Сонливость слетела мгновенно. Нет. Такого попросту не могло быть. Она огляделась, и почти сразу в груди нехорошо сжалось. Воздуха вдруг стало мало. Жанна судорожно втянула его ртом, потом ещё раз, с нарастающей паникой, как рыба, бьющаяся на суше. Хорошо. Спокойно. Только спокойно! Это не могло быть реальностью. Когда дверь начала открываться, она поспешно отвернулась, пытаясь скрыть тяжёлое, рваное дыхание. — Gülbahar, uyan, güzel kızım. Derslerin birazdan başlayacak. Женщина вздохнула и, уже прикрывая за собой дверь, добавила: — Hadi, sana on dakika daha vereyim. Тишина навалилась почти сразу. Вдох. Для похищения всё это выглядело слишком нелепо. Выдох. Если её чем-то и накачали, дурман давно должен был схлынуть. Если только ей не дали ещё. Вдох. И на сон это тоже не походило. Она чувствовала ткань, прохладу воздуха, непривычную лёгкость и слабость детского тела. Вывод напрашивался такой дикий, что Жанна не решалась даже оформить его в мысль. Тогда она вцепилась в единственное, что ещё поддавалось здравому смыслу: в факты. Судя по рукам, телу было от силы шесть-семь лет. Волосы тёмные, гладкие. Одежда дорогая, старинная на вид. Комната выдержана в восточном стиле, с богатой мебелью и без единого современного предмета. И женщина была одета примерно так же: во что-то традиционное, мусульманское, если Жанна вообще правильно это определила. Говорила она по-турецки. Старо-турецкий? И обращалась к ней так, будто перед ней была родная дочь. Гюльбахар. Слово всплыло в памяти почти сразу. Женщина повторяла его снова и снова, и только теперь Жанна поняла, что это значило. Девочку звали Гюльбахар. Жанна до боли стиснула ладони, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой. О том, что с ней случилось, она приказала себе не думать. Теперь у неё хотя бы было имя. Но этого было мучительно мало. Она не знала турецкого и не сумела бы держаться так, как держалась бы настоящая Гюльбахар. А значит, рано или поздно кто-нибудь это заметил бы. И тогда всё кончилось бы плохо. Жанна резко втянула воздух и насильно заставила себя собраться. Что теперь? Времени у неё было всего ничего, дай бог несколько минут, пока женщина не вернётся. Нужно было срочно понять, что делать. Её взгляд быстро метнулся по комнате и зацепился за балкон. Спасительная мысль вспыхнула сама собой. Если иначе нельзя, оставался один путь: упасть и потом сослаться на потерю памяти. План был безумным, но другого у неё не было. Жанна умела группироваться при падении, когда-то это не раз спасало её в куда более безмозглые годы, но сейчас всё осложняло одно: тело было детским, хрупким, и сломать его было проще простого. И всё же шанс оставался. Не доверяя этим ногам, Жанна опустилась на пол и быстро поползла к балкону, пока из соседней комнаты доносились звуки воды. Балкон был не слишком высоким, но внизу её ждала твёрдая поверхность, о которую она вполне могла что-нибудь сломать. Для взрослого человека такой прыжок, возможно, закончился бы синяками. Для ребёнка всё было бы куда хуже. Жанна покосилась на дверь и затаила дыхание. Шорох, тихий звон. Женщина всё ещё не выходила. Медлить было нельзя. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось эхом в горле. Она глубоко вдохнула, ещё раз взглянула вниз и одними губами выдавила: — Ну давай. Вперед. А потом, уже жёстче, почти зло, добавила: — Или сгоришь заживо. Жанна поставила ногу на нижнюю перекладину, подтянулась и, не позволяя себе ни секунды на сомнение, прыгнула. Поджав колени и прижав подбородок к груди, она успела лишь чуть развернуться в падении. Удар о камень вспыхнул в левом боку ослепляющей болью. В ушах зазвенело. Она перекатилась, как смогла, сбив дыхание и сдирая кожу о плитку. Но этого было мало. Приподняв голову, Жанна почувствовала тёплую влагу у виска. Зажмурившись, она наклонилась вперёд и со всей оставшейся силой ударилась лбом о плитку. Мир сразу поплыл пятнами. Она ещё слышала, словно из-под воды, крик женщины, топот и встревоженные голоса.