[ chapter 4 ] - колючее чувство.

***

-Да нет же, не видел и не слышал я ничего! Что ж вы пристали ко мне с этим "может"! Всё, с меня хватит. - мужчина, ему, на вид, лет 40, встал из-за стола и направился к окну. Уже минут 10 приятели пытались выбить из него хоть какую-нибудь информацию по их делу. Тщетно. -Но... - хотел было начать возражать Эванс, но тут же осёкся - " У этого мужика ружьё в доме есть, вдруг вспохватится, кто ж его знает!" - Хорошо, мы Вас поняли, пойдём Линч, "делать свои дела"... - он незаметно подмигнул другу, после чего тихо встал, так, чтобы хозяин дома не услышал это действие. -Эм, да, мы, наверно, пойдём... Ну-у-у-у, Джо-о-он? - журналист ответил кивком на действо шатена и так же аккуратно повторил за ним. Он помахал одной лишь кистью, призывая следовать за собой, будто он был проводником под шаткой конструкцией, что находилась в заброшенной шахте или древней пещере, где каждое слово, слышалось словно ото всюду и гулким эхом разносилось по коридорам, отскакивая от стен и возвращаясь к своему хозяину, либо же, подвергает опасности людей, которые стояли внизу и внимательно наблюдали за происходящим вокруг, врезаясь в не крепкое сооружение. Егор направился к выходу, а за ним и очкарик, но уже под грузным взглядом недавно опрашиваемого. Вот уже стоя в дверном проёме, где не было самой двери, а вместо неё висела гирлянда из нитей, что были увешаны разными бусинами, журналист решил проверить камеру, но, её не оказалось в руках. Он обернулся на место, где ранее они сидели, и увидел собственность, но его опередила жертва их допросов. Взявший аппарат повертел его немного, после чего кинул взгляд на уже уходивших гостей. В глазах его промелькнул азартный огонёк, но и испарился он также быстро, как и появился. Из нечего делать хозяин дома пошёл к приятелями, и, сопроводив свои действия кротким кивком, отдал то, что держал в руках. Оставшись на улице одни, друзья многозначительно переглянулись. У них обоих остались вопросы к тому мужчине, но задавать их вслух не очень хотелось, особенно после той "маленькой, словесной перепалки". На небе сгущались сумерки, отчего по снежным одеяниям земли поползли тени, что небрежно кидали вниз дома и ели, ёлки. Взор уходит высоко в небо, впиваясь в сложные узоры, только начинающих мерцать, звёзд. Одна из них - горит ярко, свет её, белоснежно-голубой, заставляет каёмки лёгких облаков окрашиваться едко-синим, таким цветом, что хочется смотреть туда, в дальность, бесконечно много, но при этом убивая свои глаза, что после долгого наблюдения за этой ядовитой искрой становятся слепы, и больше не смогут созерцать это чудо. Сложно совладать с собой и оторвать взгляд от света. Но всё же выходит. Он не ослеп, не стал призраком в чужом теле, который не видит ничего, кроме пульсирующей в такт биению сердца тьмы вокруг себя. Зато, где-то там, есть источник этого света, и он давно не видит ничего, кроме злополучной пустоты, что не только заполнила окружение, но и внутренность, оставляя только боль и желание мести, мести, что заставит всех обрести ту же участь, что обрёл хозяин зла. Это чувство пленит, душит. Нельзя было поддаваться ему. Но... Уже слишком поздно. Никто не знал о нём, сущности, с которой судьба сыграла злую шутку. Она подарила бессмертие, вечную жизнь, но отняла всё счастье из этого вечного, приносящего дикую боль, капкана. Он повидал многое, и многое ещё повидает.  Сколько потерь он уже пережил? А сколько ещё переживёт? Бесчисленное множество. Одни предавали, другие, только познакомившись, лелеяли, но затем, узнав чуть лучше, кидали, ненавидели всей своей сущностью, третьи пользовались добротой сердечной и зависимой наивности, что преследовала везде и всюду. Очередные знакомства, узнавания друг друга лучше, продолжение ходьбы по узам судьбы или остановка, уклон от изначального данного пути. В сердце, ну, или том, что от него осталось, больше не горит тем ярким пламенем надежда на светлое будущее и хороший конец. Там остались лишь вина,  боль утраты и странное чувство, что было чуждо бы любому человеку, что счастлив жить на свете этом и сосуществовать с другими личностями. Желание смерти. Хочется умереть, перестать быть рабом глупой системы жизни. Наверное, это чувство никто не разделяет с ним...

***

-Ты уверен, что это хорошая идея? Ночевать у кого-то типа на окраине деревни? - писатель выгнул одну бровь и вопросительно посмотрел на приятеля.      -А ты что, предлагаешь спать на улице? Я, - спасибо, - откажусь. - друг покачал головой и положил камеру на тумбу, что стояла под окном, за которым не было видно даже луны, на улице стоял густой туман.      -Ты как хочешь, а я - пошёл! - вспылил Эванс, активно жестикулируя руками. Он быстрыми шагами подошёл к двери и, вышев за пределы комнаты, хлопнул ей так, что Линч чуть дрогнул, не ожидая таких действий со стороны напарника. Он тяжко вздохнул: иногда его близкий друг был не предсказуем, и мог он выкинуть что угодно. Снаружи заметно похолодало, в одном лишь свитере и джинсах вышел Джон. Он облокотился о деревянный шест, торчащий из земли, видимо, для чего-то специально туда воткнутый, рассуждая про себя. А правильно ли он сделал, поступив так со своим лучшим другом? Наверняка, нет. Он знал это, но не хотел принимать, чувствовать вину за это. Хотя он уже это делает.. Он винит себя за свой несносный характер, что смягчает только  его Линч. Но почему, почему он так поступил с  ним? Он не знает. Меж двух ближних деревьев горели синие огоньки, обозначая глаза, они следили, наблюдали за всем, но оставаясь безмолвными. Они не выражали ничего, хотя раньше, когда-то давно, постоянно теряя память, они  чувствовали, но раз за разом теряли свою эмоциональность. В конце концов они остались холодными, безчувственными наблюдателями. По телу пробежали мурашки, то ли от жуткого, пронизывающего морозца, то ли от постоянного чувства слежки, что преследует его последний час. Он поднял голову и взглянул в, казалось, самую глубь леса. Там в, как выяснилось, близком расстоянии сияли две искры, от них веяло ещё большим холодом, проникающим под самую кожу и прокрадывающегося куда-то внутрь, сковывая части тела и заставляя морщиться и надеяться, что это лишь плохая шутка воображения, разыгравшаяся фантазия. Но это было явью, жестокой реальностью, что не жалела никого и калечила. Очкарик не мог и шевельнуться, он боялся - боялся за свою жизнь и жизнь друга, что находился в опасной близости к нему.