Все мальчишки дураки, или философия верлинских сестёр

Все мальчишки дураки! Ну кроме Маршала… Наверное… © Картоха Саша с интересом разглядывала Рутенский календарь и уписывала за щёки плетёные хлебцы в форме цепей. Кто бы мог подумать — но конец Июня подкрался незаметно! Так часто бывает, что первый месяц лета выходит самым насыщенным и запоминающимся, потом всё уже бежит куда быстрее, можно сказать даже — летит, но прежде должен быть порог между этой сменой скоростей. А стало быть и праздник — Исход Рода Янеша, или Освобождение от Грюнитского плена! Чудесное на самом деле торжество разума, но Сашу куда больше забавляло то что в Рутенском календаре о нём ни слуху ни духу. «Глупые они что ли, не знают, что у нас день дня?!» — печалилась Саня, которой было немного обидно, что народ, к которому она на четверть имеет отношение, понятие не имеет, что сегодня так-то великий день в истории всего человечества! Настолько великий, что даже мама сподобилась дойти до храма! О, про это стоит сказать отдельно, ведь отношения мамы с папой, мамы с командованием и мамы с Богом были такие кудрявые, что хоть Эриха Марию Марка заноси, сажай ей на ручки и смотри преданными глазами, лишь бы не заругала. Маматаня никогда не ругалась с Папойвиком при детях. Да даже наедине тоже — Саня проверяла, подслушивая под дверью! О нет! У мамы были другие, менее эмоциональные, методы воздействия! Вместо того чтобы ругаться, драться, кусаться и говорить «Я буду жаловаться в комендатуру», она просто переходила под чистую на рутенский, доставала письма от заграничных родичей, читала их вслух, начинала рассказывать детям сказки про чудесную царскую империю на севере и многозначительно вывешивала как штандарт на кухне — Рутенский пра-во-слав-ный (язык сломаешь) календарь! И всё это без какого-либо злого намёка и умысла, вроде… А что это был за календарь! Как из сказки! Это вам не книжки с картинками, тут всё было серьёзно! Похоже в Рутении не было проблем с бумагой и красками, потому что календарь представлял собой не лаконичный отрывной гробик настенный, с отметкой зелёным в какие дни верлинские праздники, а развесистый цветастый разворот с откидными листами — месяцами. И у каждого месяца было своё изображение! А даты отмечались семью цветами — обозначающими разные дни и их качества, посты там, в какой день можно скотину забивать, наверное. С праздниками судя по всему у Рутенцев проблем не было. Саша посчитала, вышло что их больше двухсот в год. Когда же они работают? А вот! Изобилие образов и лиц, цветов и оттенков. С картинок смотрели непохожие на Верлинские — города, тоже словно из сказки, или с другой планеты, из другого мира. С златоглавыми храмами, многоярусными домами самых разных видов и геометрических форм. Архитектурный, с первого взгляда, хаос, на самом деле имел свою гармонию и логику. Округлые башни, крепостные стены, памятники, здания всё было настолько иное, что часто все восемь детей Шильдкрёте, считая Сашу, после ужина зависали у календаря и, разглядывая его, вслух мечтали — «Вот бы побывать в Рутении! Там бабушка — она святая, её в монастырь забрали за хорошее поведение!» А Маматаня только смеялась так звонко что стёкла звенели и глядела вдаль со значением, так, что у кое-кого плешь начинала дымиться. Стоит ли говорить, что после таких фортелей папа чуть не бросался в форточку, благо, что первый этаж, а потом ходил шёлковый, не сквернословил при детях, вспоминал их всех по именам и половой принадлежности, начинал помогать им делать уроки, интересоваться их жизнью и вообще всячески участвовать не только в воспитательном процессе, в качестве непререкаемого авторитета, но и в досуге, в виде доброго папочки. С командованием же у мамы было ещё проще — нет, она как фрау Регелюн не ходила к храму Главы Янеша и не бросала под ноги шляпу, намекая, что бедствует. Маматаня умела делать больно по другому. И если её что-то не устраивало, или она чувствовала притеснение со стороны властьимущих, то просто не выходила на работу! «Ну и что?» — спросит читатель. Саша ответит: — «А то!» Потому что только Маматаня знала, что где в военторге и на складе при нём лежит и даже если поставить другого человека — он полгода будет разбираться в сметах и списках, прежде чем найти, да хоть гвоздик. А за это время может много чего произойти нехорошего, от проверки из центра, до просто солдатского коллективного письма в штаб спец-контингента, о том чтобы Татьяну Шильдкрёте — многодетную мать-героиню вернули, повысили, а ещё лучше наградили, за красивые глаза и неподражаемый смех! Солдаты Мамутаню очень любили за доброту, а она отвечала им взаимностью за вежливость. Саша с гордостью понимала, что при том что её мама ещё молодая и красивая, но своим независимым норовом и одинаковым обхождением, никогда не даст папе поводов для ревности! Потому что это надо быть идиотом чтобы подозревать женщину, которая родила тебе восемь детей, в чём-то нехорошем! Так что папе оставалось ревновать её только к Рутении и Рутенскому Богу. Потому что мама имела и на эту тему своё независимое мнение. В Бога она точно верила, иначе бы накой ей было выходить замуж за «крестоносца-фигова»? А вот в остальном — она не то чтобы недолюбливала фельд-архонтов и прочих слуг Янеша, но держала дистанцию. В память о предках из Рутении по верлинской благочестивой веротерпимой традиции носила второй крестик — восьмиконечный, на котором висел не Янеш, а какой-то другой бородатый дядя, имя которого Саша постоянно забывала. Это было непонятно, но как же в своё время Саша обрадовалась когда Маматаня дала ей точно такой же в компанию к кадетскому жетону и янешеву кресту. «Бабушка передала», — лаконично обронила мама и Саня решила что раз бабушка, которая вообще-то святая, то надо носить. Как от этого настрадался отец Брайан Маршал! О, это презабавнейшая история, о которой кратко — когда Саша подросла и уже пережила любовь к Саше-Второму-Рутенскому-Такому, её однако заинтересовали религиозные отношения внутри Верлинской империи. Ей два крестика никак не мешали, да и одноклассников не смущали, но вот что делать с Дядейтаней, которую зачем-то прятал в волосах на груди глазастую ладошку на цепочке? А Дядя-Эля с какой-то звездой непонятной? А Седрика Регелюн, откачивая которую во время истории с противопехотной миной девочки поняли что дежурная по КПП скрывает под жетоном какую-то красную каплю? К кому обратиться с таким вопросом, попутно покаявшись, что подглядываешь за людями? Разумеется к фельд-архонту! Отец Брайан объяснил Саше, что Янеш принимает всех, уважая прошлое людей и традиции их родов, если они конечно не грюнитские язычники, а подглядывать — да плохо, но если разведчик, то можно. Тогда Саша наморщила лоб и выдала вопрос на миллион, состоящий, если укорачивать и убирать междометия и «Саня-то, Саня-сё», состоял в том — а что будет если семья Шильдкрёте из поколения в поколения перепробует все религиозные монотеистические течения в империи и увешается их символикой, как дикарь оберегами? — Это же бусы получатся какие-то! Тяжело! И что Янеш на суде скажет такому моему потомку? — наивно хлопая глазками, спросила Саша, чем вызвала у фельд-архонта, что-то вроде приступа задумчивости, из которого он вышел только спустя три дня, после чего вообще пропал из Фарбштайна на месяц. Говорят ездил на Янешеву Землю советоваться с императором, хотя злые языки говорили что видели отца Брайана в компании архонт-епископа в одном из погребков Маклербурга. Спустя время он вернулся, похудевший, посеревший, истрёпанный, бледный и похмельный, а при встрече сказала Саше — что если её внуки примут магаметанство, а правнуки буддизм, то он — отец Брайан Маршал проклянёт тот день когда крестил её Александрой Викторией, а не Хильдебернардой Болдудрикдурындой! Но что-то мы отвлеклись на Сашины приключения! Эта история не об этом. Так вот — про отношения с Богом Мамытани всего ещё два слова: — Нет более страшного человека, чем молящаяся мать! — говорила Татьяна Шильдкрёте и поэтому принципиально по средам никуда не ходила ночью молиться. Всегда находила поводы — то дежурство, то здоровье, то, какое-то непонятное отдельное, женское здоровье! В общем отсыпалась на работе, или посту, вместо подвигов верлинского благочестия. Потому что Маматаня не была страшной, а самой красивой, да! Хотя были и другие причины — однажды Саша откопала в мамином тайном-тайнике коробку с расшитым платком, странными длинными свечами и дощечками, на которых был тот самый дядя с креста и ещё какая-то женщина с младенцем, не похожая на Святую Императрицу Марию Вайсманте. «Мама — ведьма!» — расстроилась Саня, но решила по-родственному не сдавать мать инквизиции (которой в Верлине на самом деле нет, всё это враки-у-собаки), потому что иногда по воскресеньям Маматаня таки в храм ходила и стояла вместе со всеми, а как она долго исповедовалась отцу Брайану! Он после этого их семью по дуге обходил! Но не суть… Пока атеистов-верлиноненавистников и личных врагов семьи Шильдкрёте не стало ещё больше, закончим эту подводку — День Исхода Рода Янеша и Освобождения из Грюнитского Плена настолько важный и большой для всех Верлинцев, что даже Маматаня не могла его не посетить! Иначе ещё чего не хватало заинтересуются и выяснят, что она ведьма! Но на самом деле по другой причине — это очень семейный праздник и в отличии от ночных молений по средам, очень радостный и светлый! И тут Автор вновь подло позволит себе небольшое лирическое отступление из истории праздника. Как читатели помнят — Верлинцы двести лет были в рабстве у гадких Грюнитов, но потом пришёл Янеш и перестрелял всех волков, тьфу, то есть освободил всех Адамитов! Вот! Он как герой и отец народа ходил к противной правительнице лесян — хранительнице Вальдине просить за свой Род. А она говорила «Не хочу, не буду! Не пущу!» Ну Янеш и расстроился, ушёл молиться в пещеру, а в это время на Грюнитскую империю обрушились всякие ненастья, штук сорок, кончившиеся большим голодом. Ну и поскольку никакая империя не может прокормить сотню тысяч Верлинцев (Проверено Железным Каганатом Номади, Серебряной Грюнитской империей, Священно Рунской Империей и Золотым Туранским Султанатом), то Вальдина таки решила Янеша с его Родом отпустить, а то хуже будет. Но только с одним условием — Они сами найдут дорогу из леса. А очевидно что лесная империя поганых грюнитов наличием дубрав не бедствовала. Ну Янеш взял — собрал всю семью и кто под руку попался, да пошёл через лес за Верлинской звездой имени-себя. Пешком. Сам впереди на коне ехал и дорогу показывал и сзади ехал, чтобы никто не отстал, не спрашивайте как — Янеш Бог! А чтобы никого не потерять — Верлинцы привязались к друг дружке специальными верёвками и другим, кого вместе с ними «отпустили» тоже привязали. Так по подсчётам самых правдивых верлинских историков через лес от града Баумдерина ломанулось сто тысяч Верлинцев и ещё по мелочи до сорока народов, таким же поголовьем. Конечно Вальдину это возмутило и она, хотя и обещала не мешать — выслала в погоню своего полководца поганого Воеводу Держия и сама наколдовала, чтобы лес Верлинцев не выпускал. Но не тут-то было! Всего сорок дней в пути — и вот берега реки Верны, с которой однажды Грюниты Верлинцев в плен вместе с племенами Номади и увели. А дальше, как будто Верлинским богословам было лень, или они как и отец Брайан Маршал месяц где-то шлялись, но в Книге Янеша описывается подозрительно напоминающий одну древнюю историю сюжет, только тут народ прошёл прямо по воде, а гонители, соблюдая технику безопасности не побежали за ними и не утонули, что очень огорчительно, но не суть. Главное — в день Исхода, каждый уважающий себя свободный Верлинец, отрёкшийся от ига греха, грюнитов и прочих чертил, обязан участвовать в массовом таинстве «Освобождения» — проходить по воде, и никаких отговорок про «Ой, а у меня дежурство!». Но поскольку режимный объект не может обойтись без постов, а Верлинцы не идиоты — вдруг враг нападёт (А если бы Верлинцы в День Исхода все были в одном месте, враги только в этот день войны и вторжения бы начинали), поэтому и тут нашёлся выход. Ведь какая суть праздничного действа — всенепременно огромной толпой идут не-знаю-куда, вернее конечно к ближайшему водоёму, за неимением которого разрешено наводить болотины и лужи. Все в чёрных специальных одеждах, символизирующих плен и связанные друг с другом специальной освящённой верёвкой. Так вся толпа получается единым организмом! Тысячи стеклянных фонариков, таинственно светящихся в темноте, словно танцующих в такт шагу толпы. Но что делать с часовыми у КПП и других? Как мы помним у Верлинцев кроме упрямства в анамнезе, так же повышенная хитрость к исполнению правил, поэтому обычно перед праздников фельд-архонты просто натягивают по периметру всего Городка освящённую нить и всё. Все в «домике», а значит можно праздновать, без переживаний, что у кого-то грюниты душу утащат, а они это очень любят делать! Вот и в этот раз так и сделали. Нить натянули. Фонари зажгли. Сами верёвочками обвязались и пошли, покрывая человеческой светящейся паутиной огромный простор. Разумеется, организованной колонной в сорок тысяч человек до Главного Парка, где над бассейном архонты навели мосты и пропускали по ним людей, которые тут же выворачивали на изнанку тёмные одежды делая их зелёными — свободными. Освящённые нити, связывающие верлинцев узами родства и плена разрывались, однако сохраняясь для специальных семейных браслетов. В это время архонты под торжественное пение бросали в священные огонь деревянные цепи — символ рабства. Здесь же преломлялся Янешев Хлеб, или «Первая Трапеза Свободы». Это пожалуй был единственный день в году, когда простые солдаты могли не только пройтись по аллеям Главного Парка, но ещё и поесть там. — Это Янеш! — обязательно провозглашал архонт, прежде чем вложить в протянутые руки, отломленный от огромного похожего на лепёшку хлеба, кусочек. И толпа шла дальше нескончаемым потоком, без различия на чины и звания. Однако… — Герр Лангоур, какое совпадение! — смутилась Адольфин Хоннкер, встретив в женской толпе своего сослуживца, который в отдалении от высокого начальства и вблизи семьи, просто цвёл и пах; не только он. И тут надо сделать ещё одно уточнение — в этом и заключалось «Однако». Освобождение по предание происходило в два приёма — первый и второй. Вернее не так. Мирный и боевой, женско-детский и мужской. Ведь у самых берегов Верны, когда Янеш только навёл свой «невидимый мост», встал вопрос кого сперва пустить на свободу. На пятки толпе в двести тысяч уже наступала огромная орда голодных злобных грюнитов во главе с воеводой Держием, и тогда-то Янеш и решил сперва освободить женщин, детей и остальных не способных держать оружие (Это потом, когда будет Святой Поход уже всем выдадут мечи да копья, а пока неопытный верлинский народ надо было поберечь), и только после боеспособное мужское население, которое на скорую руку снарядили чем придётся. Но женщины, оценив перспективу попасть на чужбину, где уже не Номади, но Вершензу, без здоровых мужчин, взмолились и Янеш разрешил вместе с ними уйти «одиноким», единственным мужчинам в роду, чтобы сохранить своё потомство, именно поэтому спустя семьсот лет с приснопомятных событий Август Лангоур был в первых рядах на Освобождение, а не в самом конце, где генерал Эрнст Хоннкер, одетый в древние церемониальные доспехи, подобно князьям Янеша подгонял народ и защищал их от Грюнитского преследования. Кстати о Грюнитах. Какой праздник освобождения от плена без опозоренных пленителей-гонителей? Поэтому в обязательном порядке вслед за колонной Верлинцев, «гнался» отряд «грюнитов». В старые времена на эту роль выбирали самых отъявленных злодеев из числа рода Янеша, с которыми потом месяц нельзя было общаться, или их просто изгоняли с позором с Янешевой земли, но в прогрессивный век гуманизма, император запретил переодевать солдат с гауптвахты в чертей и подарил эту роль инородным заключённым. Да-да! Как вы помните — в Верлине нет тюрем, только узилища. А в Фарбштайне было подобное, между прочим самое большое в земле Маклербург! И вот сегодня ночью её заключённым халлийцам была дана чудесная возможность раз в году побыть страшной угрозой для «проклятых верлинских оккупантов», как их в подрывной литературе Осси называли. Правда смешно? Так вот. Главный Парк. Мостки. Фонарики. Пение хоров, возгласы архонтов, поток из женщин с редким вкраплением мужчин и стариков. Всеобщая радость и веселье, а где-то сзади плетётся человек сто, обряженных в красно-зелёные хитоны и рогатые каски (хотя историки до сих пор спорят что значили стоячие заострения на шлемах лесян — звериные уши, или рога, но испокон веков грюнитов почитали за тех ещё чертей, род Лилит, так что уж точно второе!) В общем красота, да и только! — Совпадение? — только улыбнулся Август Лангоур и кивнул дочери: — Юлия, поздоровайся! — С Освобождением, фрей Адольфина Хоннкер фон Фарбштайн! — тут же склонила голову, шедшая подле отца, Юля, и коснувшись подола матери, радостно добавила: — А мы сегодня вместе с мамой! — Можно просто Адольфина… — смутилась от официоза адъютант Его Превосходительства и печально добавила: — Вижу… О как бы ей хотелось быть на её месте! На месте Юнии Лангоур, в девичестве фон и цу, которые лучше не называть. На руках у старшего лейтенанта Августа Лангоура… Вороные волосы, аристократическая худоба и неестественная бледность, делающая фигурку женщины тонкой, точёной и невероятно привлекательной. Словно вырезанная умелым мастером из слоновой кости и заботливо обёрнутая в белое покрывало, она спокойно почивала на плече супруга, ни о чём не беспокоясь. На белом лице было блаженство беспомощного слабого создания, знающего что оно под надёжной защитой. Аккуратные маленькие руки были сложены на груди. Серебряное кольцо на безымянном пальце блестело, так же как и розовая, нижняя губа. Если бы Адольфина не видела, как сходя с моста, все Лангоуры вкусили Янешев хлеб, она легко могла бы подумать что Август несёт супругу в последний путь, но нет. Юния Лангоур спокойно дышала и улыбалась, опустив густые чёрные ресницы. Вокруг её запястья были обвязаны две верёвочки уз: чёрная — мужская, и белая — женская, девичья, Юлина. — Не замочив ног, род Янеша переступил порог, — древней поговоркой поздоровалась, возникшая словно из ниоткуда фрау Аффенман, которая по бледности могла бы посоревноваться с фрау Лангоур, но Хоннкер отлично знала что главврач детского отделения не страдает никаким недугом кроме ипохондрии. — Стали мы свободным родом, как завещано природой! — улыбнулся ей Август и, кивнув, сопровождающим мать дочерям, кротко поинтересовался: — Как вам в этом году? — Ничего. Никто об фонарики не обжёгся и веревочкой пальцы не перетянул, и слава Янешу! — выдохнула фрау Аффенман, любуясь как её дочь стеснительно бочком пробирается к Юле. — И это замечательно! Правда при последнем визите к Юнии вы выглядели счастливей, — участливо подметил Лангоур, улыбаясь ещё шире, при объятьях дочери с Констанцией. Потерявшаяся среди этого Адольфина предпочла поскорее скрыться. Ещё чего ей не хватало как завидовать чужим жёнам. — Улыбка врача — начало выздоровления пациента… — пожала плечами фрау Аффенман и посетовала на младшую: — Детям часто передаются болезни родителей, вот Констанция вся в Константина, рвётся и лезет всюду, сегодня даже хотела притворится мальчиком, чтобы быть с отцом и Криспом… — Ну мама! Я же просила не рассказывать! — тут же откликнулась Констанция, но быстро притихла в объятьях Юли, тянувшей её к лоткам. После мостков Освободившихся Верлинцев встречало не окончание церемонии, а продолжение ночного праздненства — от бассейна до южного выхода из Главного Парка были выставлены торговые лавки и лотки, изобилующие всевозможными традиционными блюдами, служившими как сопутствием свободы, так и напоминанием о плене. Как-никак именно после переход через Верну за Верлинцами закрепилось это имя. Такое принято широко праздновать! Разноцветные вывески освещались электричеством. Архаика рабства времени уступала поступи прогресса свободной империи. Тут и там высились печи, в которые можно было за пожертвование бросить деревянную цепочку, или грюнитскую страшную маску с рогами. — Папа, можно я возьму цепочек хлебных? — мило скосив брови, спросила у задумчивого отца Юля. Тот тут же согласно кивнул и вот уже юные Лангоур и Аффенман пробиваются с боем к прилавку, на котором разложена чудесная выпечка. — Знаете, а я надеюсь что моя дочь унаследует все мои болезни. Так мне было бы спокойней… — вдруг куда-то в ночное небо заметил Август Лангоур и что оставалось Константе Аффенман, как сочувственно побледнеть и совсем тихо, чтобы не слышали дочери, заметить: — Я могу вам это гарантировать. Она унаследовала от матери внешность и чистую душу, но не здоровье и не сердце, это передали ей вы, у неё всё будет хорошо… Старший лейтенант Август Лангоур прижал к себе покрепче свою жену Юнию и уже без фатализма, ещё раз прошёлся взглядом по толпе — женщины, дети, будущее, праздник. Мир. И никакого напоминания о войне. Вместо военной формы все одеты в праздничные одеяния и нет никакого разделения на сословия, только небольшая половая переправа на изломе времён и всё. Но вот в толпу женщин и детей уже вливается могучий поток из мужчин и теперь точно свобода. Ведь все семьи соединены, Янеш победил грех, рабство кончилось и можно жить в принципе как хочется. По крайней мере этой ночью. Но вернёмся к Саше, сидящей на кухне в утро понедельника и уплетающей плетёные хлебцы, оставшиеся после Фестиваля Освобождения, который гуляли всё воскресенье после ночных гуляний. Если честно ей бы самой было что рассказать про это переломное событие, но она как водится уже половину забыла и, любуясь Рутенским календарём, продолжала свои думы про мировую информационную несправедливость. А ведь столько интересностей осталось в июне! К примеру: — Почему ты покраснела? — участливо спросила Саша у Этты, когда они уже спускались с моста и на ходу обрывали нити уз на браслетики, попутно выворачивая тёмные одежды на зелёную праздничную изнанку — между прочим очень практично. — Да просто так! — огрызнулась Генриэтта и почему-то прежде чем получить от архонта кусочек хлеба, потянула за Санину укушенную собакой руку и поцеловала её в бинт. — Ты чего? Мне же щекотно! — возмутилась Саша, смущаясь. — Ничего! Ты моя спасительница! — шмыгнула Этта и чуть не столкнулась с Маршалом, который как раз отгонял своим пузатым молитвословом нерадивых ребятишек от стойки его отца. — С Освобождением! — традиционно наградил обеих покрасневших девочек шлепками по макушке Стефан и, заметив перевязь на руке у Саши, поинтересовался: — Бандитская пуля? — Рутенская дуля! — улыбнулась Саша и, сделав самый благочестивый вид, шагнула к отцу Брайану, который был на удивление трезвый и при виде своей крестницы даже не сильно испугался. — Осень и зима — пора угасания и смерти, весна и лето — возрождения и жизни. Жизнь есть свобода, идите с миром, дети Янеша! — поразительно связно наставил подопечных на путь истинный отец Брайан и продолжил своё служение. А дальше больше! — Ты правда хотела притвориться мальчиком? — удивлялась Саша вместе с Юлей и Эттой, глядя на гордую, увешанную браслетиками от сестёр и брата, Констанцию. — Да, но родители мне запретили! — Честные у тебя родители! — обрадовалась Саша и добавила: — Но тебе бы тогда пришлось стричься под мальчика! — И ничего бы не пришлось! Я бы волосы в хвостик убрала и всё! — заспорила Картоха. — Я про такое читала в книжках… — мечтательно вставила Генриэтта, которой до сих пор было слегка неловко в компании Дурацкого Патруля (в Саниной она уже обвыклась), но на время праздника она решила осмелеть. — И тогда мы бы звали тебя герром Картофелем! — припечатала удивительно счастливая Юля и все засмеялись. Потому что как можно не смеяться когда праздник свободы, а рядом подруги? На самом деле легко, потому что пока одни переживали счастливые мгновения, другие глядели не вперёд — в свободное будущее, а назад — в рабское прошлое. Смотрели и напитывались соками злобы, ненависти и нехорошести. Да-да! Эта история получила свою завязку вне поля зрения Дурацкого патруля, но аукнулась ей точно в тот момент, когда Саша как раз таки сидела за столом на кухне и грызла хлебную цепь, но обо всём по порядку. — Ахтунг! Нихт капитулирен! — вдруг послышался голос откуда-то сверху и вот через мгновение об форточку кухни ударяется перевёрнутая голова Илсы Шкоды, вооружённой канцелярским ножом и судя по всему прикреплённая к балкону отцовскими подтяжками. — Ты чего дуришь? — вскочила Саша, которой внезапно резко стало очень обидно что она живёт всего лишь на первом этаже, а за кражу отцовских подтяжек грозит день на складе Дядитани, «чтобы знала откуда вещи берутся». — Я борюсь с великанами-людоедам, а к тебе залетела, чтобы передать новость — на Маршала покушение! — брякнула Шкода и прежде чем Саша успела, что-то уточнить, отцепила пуговицы подтяжек и полетела дальше — вниз, где судя по довольному визгу уже ждала малышня растянувшая одеяло. — Покушение? На Маршала? — очень тупо повторила Саша, а потом как поняла! Ну конечно! За завтраком противный Элиша пугал братиков-солдатиков каким-то жутким Грюнитским нашествием, и мол, кто-то из заключённых переодетых сбежал и теперь прячется в Неглавном Парке, но тогда Саша не придала этому никакого значения. Как оказалось очень зря. Какая же она была мечтательная дурочка! В сени Неглавного Парка медленно загорался рассвет, а на одной из полян уже было людно. Собравшиеся в кружок мальчишки в зелёных егерских плащах глазели на странную картину — высокий парень, явно главарь, держал пацанёнка поменьше, который морщился и скрипел зубами, просунув обе руки внутрь высокого муравейника. — Терпи, грюнит, воеводой будешь! — приговаривал главарь и притопывал ногой. — Братство! Братство! — хлопали в ладоши окружившие ребята. Новая весёлая игра всем очень нравилась, даже несмотря на то что руки большинства были покрыты красными пятнами. Всех кроме троих. Эти-то трое — считая главаря и стояли ближе всего к муравейнику и переговаривались. — Этого с камня мы убрали надолго! — отчитывался тощий в очках с серебряной оправой. — А с остальными разберёмся мигом! — вторил ему полный обладатель золотых наручных часиков. — И тогда можно будет порабощать всех и строить Грюнрайх! — припечатал высокий главарь и, отпустив пацанёнка, потрепал его по плечу. Блеклые глаза сверкнули ликующей злобой. — Ну всё. Теперь и ты принят в грюниты, а то хуже будет! — усмехнулся он и щёлкнул рукой по зажиму для галстука с здоровенным камнем. У архонтского квартала уже собралась небольшая толпа девочек, вооружённых корзиночками из которых топорщились баночки с мёдом и малиновым вареньем. Обычно мирян в священическое огороженное обиталище не допускали, но весть о страшном недуге Маршала очень быстро разнеслась и вот уже не только его однокурсницы по кадетке — Саня, Картоха, Шкода и Уши идут на штурм, но и Юля, Ада, Этта, Лора и даже Клодина с Клариссой примазались. Хотя последние ещё только встали на путь исправления и при первом взгляде на Генриэтту в компании Патруля перекосило их знатно. Но что такое былая вражда, когда Янешеподобный щербатый мальчуган заболевает таинственным образом и во все концы бегут гонцы с новыми страшными подробностями. — Отравили! — шептались одни. — У него Грюниты душу украли! — говорили другие. — А может он просто встретился с одним Осси и напугался… — сетовала Юля и только Картоха была неумолима: — Да симулирует небось, лишь бы в среду никуда не идти! «Прямо как моя мама…» — подумала Саша, но ничего не сказала, потому что не настолько невоспитанная. Но всё было куда сложнее. Ведь Маршалу реально вызывали врача, а именно фрау Аффенман, которую по пустякам из больницы не дёргали, особенно священники — которые так-то должны лечиться сами — хреном и духом. Этому визиту нашлись многочисленные свидетели, считая Лору Бредли, которая хоть и держалась спокойней всех, но явно тоже мечтала попасть за ограду увитую плющом. — Я и подумать не могла что у брата-придурка столько друзей! — с самой постной физиономией заметила Мирия Маршал — рыжая щербатая рябая девочка, точь-в-точь Стефан, одетая в скромное чёрное платье с белым воротничком и таки запустила гостей внутрь, что вообще ей никто не разрешал, но после фестиваля архонтский квартал напоминал кладбище — священство отсыпалось, а их семьи старались быть потише, чтобы не навлечь беду. А что может быть бедовей чем митинг посетительниц у ворот? Тем более привратницу девочки умело подкупили… С древних времён было установлено так, что военные священники жили очень скромно и часто даже хуже солдат. То ли для смирения, то ли чтобы не зазнавались. Но архонт-епископ Дор был ещё более строгих убеждений, так что девочки из и без того не блистающего изобилием и роскошью геометрически верного военного мира попали в самый настоящий оплот спартанского лаконичного минимализма, где даже количество мебели соответствовало букве закона, а вместо цветов на клумбах росли целебные травы и традиционные Верлинские хрен да тыква, куда без них почитателям Меретихкёрбисов? Зато закуска всегда рядом. Внутри зелёной витой коробки огороженного квартала в тени невысоких дубов рядками стояли невысокие домики — по одному на брата, отца, семью то есть, рассчитывая на Фарбштайн, штук сорок одинаковых серо-зелёных строений, среди которых выделялись только часовня и епископские палаты — которые вообще были похожи на утопленный в зелени бункер с круглой дверью, чем на дом. — Папа спит, или молится. Будете шуметь — меня поставят на поклоны, — обронила у входа в Маршалову обитель Мирия, так, будто она их привела в логово Минотавра, а не в гости. — Правда что Маршала грюниты искусали? — тихонько поинтересовалась Саша, пряча за спину свою перебинтованную руку. — Как же. Они ему мороженого накупили! — хмыкнула сестричка-лисичка и скользнула за дверь, а за ней и все остальные. Всё происходящее напоминало секретную операцию, или даже паломничество к святыне, такое же как когда в Фарбштайн привезли третью руку Святого Станфорда и кадетом строем проводили мимо глиняного сундучка с изображением ладони, на которой почему-то было шесть пальцев. Комната жениха. Тьфу. То есть комната Маршала и вправду тоже напоминала глиняный сундучок. По крайней мере размер и цвет обоев соответствовал. Патруль внезапно очень остро осознал почему Маршал так любит мидитировать в Оазисе Ангелов, а не где-либо ещё. Это было настолько новое чувство что Картохе даже расхотелось щекотать пятки, лежащего посередь комнаты, завёрнутого в кучу одеял словно кокон — Стефана. Саше-то было плевать, а вот Констанция Юля Генриэтта и кое-кто ещё как обладательницы своих комнат прониклись скромностью друга, у которого даже не было кровати, а только окошко, стол, стул, распятие, Книга Янеша и резной подсвечник, в котором как раз дымила палочка благовоний. Ну и, конечно, в такой маленькой комнатке с прибытием такого количества визитёров тут же стало тесно! Чего не мог не заметить, прикидывающийся спящим, больной-симулянт. — Похороните меня под плинтусом! — жалобно просипел Маршал и тут же получил от младшей сестры подносом с отваром по носу. — Нет уж, мы тебя сперва замумифицируем! — прошипела Мирия и помогла брату сесть, чтобы он мог оценить масштаб распространении сведений о его болезни. — Я так-то заразный, но думаю Янеш защитит вас от простуды, тем более свои сто поклонов я уже сделал, так что не страшно… — вздохнул он, опустошив чашку. Гостьи чуть не передрались, чтобы начать говорить первыми, но благо девочки в отличии от, ценят субординацию и возраст, так что первой начала Лора: — Как это случилось? Что Маршала прокляли/отравили/заколдовали грюниты ни у кого сомнений не вызывало. Уж больно он был хороший, благочестивый и такой чудесно болезненно бледный и слабый в этих оковах из одеял, так бы и закормили вареньем! — Ко мне на фестивале подошли мальчишки из выш-комовских, предложили мороженого в качестве пожертвования… — тяжко растягивая слова начал Маршал, но тут его перебила сестра: — И конечно этот придурок съел все пятнадцать порций, которые ему купили! Девочки вытаращили глаза. Знаете ли, есть такая статья «Издевательства над человеком», но чтобы такая сладкая боль. Такая кознь и казнь… — Это был дар Янешу! Ни что не должно пропасть даром! — хрипло заспорил Маршал, но тут же сильно закашлялся и потерял способность быть собеседником. Мирия бросилась за отваром, а Картоха, как потомственная врачиха-колдунья быстро подвинула миниатюрную Лору и, сев поближе, помогла лисёнку откашляться. Носовой платок нашёлся очень быстро, а Констанция умела быть заботливой. — Они сказали что из тайного общества «Грюнитово Копыта», больше я ничего не скажу… — просипел Маршал и, откинувшись на подушку, набитую соломой закрыл глаза. Пришедшая Мирия умилительно подоткнула ему одеяло, забрала гостинцы и поспешила вывести паломниц из домика и квартала от греха подальше. За стеной после кашля Маршала послышалось какое-то движение, а потом начался ровный планомерный стук, как будто кто-то бросается всем телом на пол, поднимается и опять за своё, словно рутенская кукла, которую в своё время Саша обожала. — Все мальчишки дураки! — изрекла Мирия, затворяя ворота и печально добавляя: — А мама на Янешевой земле, ходатайствует за идиотов — Абрама и Тэда в семинарии, вернётся нескоро, папа только молится, а Гунна взяла обет молчания, а потом ушла в затвор, и как прикажете жить? Девочки, если честно не знали. Никто из них не был дочерью архонта, что как известно отдельный крест, вместе с членством в церковной фамилии. — Найдите этих гадёнышей и накажите! Чтобы справедливость восторжествовала, а то на празднике на Грюнитов насмотрелись они, а страдаю я! Вот почему мне никто на фестивале не предложил мороженого? Даже цепных хлебцев? — попросила сестричка-лисичка напоследок и, вдруг подобрев, необычно широко улыбнулась, — Спасибо, что проведали брата-придурка! И за гостинцы спасибо! А то на одних отварах он далеко не уедет! — И того — нас уже пятнадцать, генерал Клаус! — усмехнулся очкарик, указывая на собравшихся на берегу Егерского озера мальчишек, знатно покусанных муравьями, зато в одинаковых плащах и вооружённых палками. — Грюнитово Копыто покорит этот плебейский мирок! Главную занозу мы уже удалили, Себастьян! — откликнулся главарь и обратившись к своему часоносному чисторукому другу добавил с вопросом: — Артур, он точно слёг надолго? — Так-точно! Воевода Клержий! Фрау Аффенман вызывали! — отчеканил Себастьян и, глянув на часы, выдал: — По-моему самое время действовать! — И никто не объединит эти разобщённые племена мелких спиногрызов! — расхохотался Главарь и воздел над головой подкову. — Грюнитово Копыто! — Топчет слабых! — откликнулись мальчишки, которые бы ни за что в жизни не примерили на себя эти деревянные рогатые маски, если бы не одно но — возглавляющая их троица были генеральскими детьми, умевшими очень убедительно убеждать. Да и кто откажется летом, после Фестиваля Освобождения не пощипать мелкоту, которая точно разжилась карманными деньжатами? Девочки шли до Неглавного Парка в полной тишине и задумчивости. Не то чтобы поход в гости утром с гостинцами вышел плохим, но горькое послевкусие и бессилие перекрывало ту тайную радость, которую девочки испытали побывав в «святая-святых» Маршала. Если по чесноку — никто не ушёл разочарованным. Потому что какими бы юные Верлинки не считали идиотами мальчишек, но оставались падки на силу и мужество, а Маршал, даже в коконе из одеял, с хриплых голосом и наевшийся мороженого просто лучился могуществом. И комната его ещё. Картоха про себя с удовлетворением замечала что не зря считала лисёнка пустоголовым — пустая голова, пустая комната. Но почему-то от этих мыслей неприятно сосало под ложечкой и щипало глаза. И почему взрослые не могли построить мир, где у каждого ребёнка была бы своя светлая комната, наполненная вещами и игрушками, а ещё родители трезвенники, которые всегда рядом? А то — свобода, свобода, а где она в четырёх стенах? — Как думаете, он поправится? — наконец тихонько спросила Ада. — Конечно! Дураки не болеют! Уже в среду будет скакать по Храму! — отчеканила Картоха. — Однако не так бодро, как хотелось бы… — поправила Лора. — И сонный наверное будет весь… — запереживала Саша. — Очень сонный! — подтвердила Шкода. — И кто тогда будет щипать отца Брайана? — испугалась Генриэтта за компанию с Клодиной и Клариссой. Они, кстати, уже отдельно извинились перед Юлей за свои пугалки по средам, ведь как оказалось на самом деле это они больше всех боялись темноты и голоса архонта, вот и обижали соседку, для облегчения. Стоит ли говорить что та их, конечно, простила, но с поправкой на то что страхи им придётся бороть самим и без неё? — Меня больше интересует кто ответит за всё это! — вдруг остановилась прямо на дороге Юля и обернулась. Все так и вздрогнули. В глазах у Лангоур был такой решительный беспощадный гнев, что как будто, где-то мимо пролетел ледяной осенний ветер, которого в июле в помине быть не может. — Дунке-Юля… — только выдохнули Саша с Картохой и поспешили спасать подруг от вечера открытий, ибо Юля была страшна в гневе. А её «тёмная» сторона и того хуже. — Так что, месть? — загорелась Шкода, после того как пожар в глазах Гая Юли был потушен доводами серого кардинала и племён диких Саш, про то что кто ответит найдётся, ты только так брови не хмурь. — Нет! Прощение! — скривила в опасной улыбке губы Юля и пояснила офигевшим подругам: — Как учил Маршал! Прощение — чтобы всем было хорошо, но никому мало не показалось! — И никто не ушёл обиженным! — поддержала сощурившаяся Генриэтта, чью тёмную сторону девочки уже видели, но чтобы как союзную Юлиной. О, готовилось что-то страшное. — Я в деле! — тут же подключилась Лора, снизу вверх глядя на собравшихся, — Я могу навести справки через родителей, они в отделе кадров работают… — Пиратский Патруль тоже! — оскалилась Шкода, обнажив канцелярский нож и щёлкнув подтяжками. — И Очень-Приличные-Фрейлейн! — переглянувшись с Клодиной и Клариссой выдала Генриэтта. — Значит союз! Триумвират девочек и одной турниковой кадетки! — обрадовалась Саша и протянула руку к центру. Её тут же накрыло ещё девять ладоней. Получилось солнышко лучами внутрь и на самом верху — Юлины пальчики. — Триумират в деле! Ей! — Ей! — хоровой возглас оказался слаще любых сахарных цепочек. А дальше события развивались стремительнейше и в полной мере раскрылось предназначение Дурацкого Патруля, потому что ни фрау Тартан, ни герр Ленц, ни старички-егеря, ни капитан Бисмарк с патрульными, ни даже солдаты ни могли справится с внезапно возникшей в их угодьях проблемой — тайным обществом Грюнитово Копыто. Да-да! Они были настоящей напастью, потому что обижали малышей, отнимали деньги и рушили их постройки, при этом оставаясь абсолютно неуловимыми. Так же наводили шороху и у колодцев, лавочек, а так же сделали пару удачных рейдов на пляж, где подло будили Плеваку, а уж он сам-то наводил шороху, почище чем целый грюнитский эскадрон. Средний «копытник», а именно так прозвали вредителей все обитатели парка выглядел идентично собрату — егерский плащик, не сожжённая во время фестиваля грюнитская маска и ботинки с подковами, оставляющие жуткие размашистые следы. Которыми они кстати за один день покрыли все тропинки в парке и кору многих деревьев. Солдатские дети рады были бы объединиться против такого врага, но не было лидера. Взрослые не знали как противостоять хулиганам, а младшие просто не умели, их в мирное время никто не научил по настоящему драться, не научили настоящей войне. А копытники налетали сразу большой толпой и исчезали так же быстро как появлялись. Не спасало даже если дети передвигались толпой — всё равно кого-то успевали приласкать крапивой, или болючей гибкой веткой. Капитан Бисмарк хотел было доложить в управление военной полиции, но там как-то прохладно приняли рапорт о массовой порче имущества и нападках на солдатских детей. Генерал Санктум лично выговаривал нерадивому подчинённому: — Эти солдатские спиногрызы сами же всё портят, а потом просят порядка! Нет уж — пусть Ленц сам разбирается! Главный Парк в приоритете защиты после Фестиваля Освобождения! Там вскрылись множественные прорехи в оградах! «Но эти дети не такие, тут чужой почерк…» — про себя думал капитан, а вслух только соглашался и обещал что решит вопрос своими силами, которых ему как-то странно выделили ещё меньше чем раньше. Неужели после праздника, таки кто-то из Осси драпанул? И что это за Праздник Освобождения от Грюнитского Плена, после которого какие-то гады вдохновляются вековыми врагами и устраивают новое иго своим сверстникам и младшим? Нет! Что-то тут было нечисто! А нечисто теперь было во всём парке, ибо егеря не успевали убирать мусор, а, только недавно, вместе праздновавшие дети, теперь подозрительно рассматривали друг друга — а вдруг тот кто вчера растоптал твой замок из песка, сейчас рядом, только в нормальной одежде, да ещё и хохочет над тобой? Копытникам на вид всем было лет по десять-одиннадцать. И судя по тому как они ориентировались в парке, у них точно был проводник. В то что они настоящие грюниты верили только самые маленькие, которые теперь дальше фрау Тартан боялись заходить. Остальные же понимали — кто-то натырил масок, плащей со склада и теперь вот так нехорошо развлекается, напоминая потомкам Янеша, что Грюнитская держала ещё не полностью уничтожена, а до мировой справедливости как пешком до луны. — Ну где же ты Маршал? — плакали постоянные маленькие игруны в исторические и библейские истории, глядя как по глади «Оазиса Ангелов» плавает мусор. А Маршал был далеко. Прикованный к постели он не появился ни ночью в среду, ни в воскресенье. Его место заняла печальная Мирия, которая путалась в долматике и боялась щипать за руку отца, который жутко похудел и в проповедях перешёл от взываний к совести паствы, к откровенным упадническим настроениям, о том что скоро наступит вечная зима. А уж тогда-то все налопаются мороженого от души! Особенно гады, смеющие искушать невинные души детей священников! Июль перешагнул за первую неделю и где всё это время был Дурацкий Патруль, а вернее даже Девичий Триумвират? На тихой охоте! «Все мальчишки дураки! Ну кроме Маршала!» — это стало негласным девизом. В остальном же девочки старались убирать за Копытниками и утешать обиженных, очень сильно помогая старичкам егерям, которые уже с ног сбились и даже хотели писать жалобу в комендатуру, но тут на поклон к Ленцу пришла Дунке-Юля и Дунке-Этта и после одного разговора с ними пенсионеры-ветераны передумали. Нет уж. Неглавный Парк должны были защитить его обитатели! — Вижу цель! Приём! — обронила Уши в игрушечную рацию сделанную из консервной банки, нить от которой вела с домика на дереве, прямо в кусты. — Преследую цель! Приём! — откликнулась Ада, у которой на спине была целая катушка ниток, а к «рации» была приделана антена из ветки. Девочке невероятно шёл егерский плащик с вышитым янешевым крестом и рыжей лисьей лапкой. Из домика на дереве Пиратского Патруля было отлично видно как перелесок пришёл в движение, как группа «рогатых» копытников, затравленно озираясь откатывается куда подальше, попутно теряя по дорогу оружие и людей. Последние попадались в капканы и спотыкались об верёвки, но всё равно старались как можно скорее скрыться, потому что если от егерей следовало ждать только выговора, то вот от таинственных мстительницы из «Призрачного Эскадрона Маршала» — самого страшного. — Питски Гельберг! — только всплеснула Шкода, стянув маску с единственного кто им сегодня попался. Кто же мог подумать что её любимый мальчик, про которого она распускала столько нехороших слухов окажется среди врагов? — Как тебе не стыдно! Ты же сын прапорщика! — вскричала Саня, вышедшая из кустов, козыряя своим покрытым сеткой с листьями пробковым шлемом. — Меня заставили! — тут же захныкал светлый мальчик и показал покрытые муравьиными ожогами — обе руки. Он был не первым из «своих», которых перевербовали, только с прошлыми был более короткий разговор. До военно-полевых судов Триумвират не додумался, но как читатели знают у всех девочек была отличная школа разных методов воздействия. — Да? И кто же? — участливо поинтересовалась возникшая из тени дерева Картоха, которую в её странном одеянии легко можно было перепутать с деревом. Питер затравленно оглянулся. Его взяли в кольцо десять фигур в плащах и если бы он не узнал половину из присутствующих, ему было бы куда легче. — Да кто? Скажи, будь добр? — ледяным металлическим голосом повторила возглавлявшая эскадрон Юлия Лангоур, чьи чудесные чёрные волосы были заплетены в боевой могучий пучок. Она как вошла в состояние Дунке-Юли после воскресенья без Маршала на службе, так и не выходила. Подруг это слегка пугало, но на войне как на войне. Они должны были освободить свой парк от вредителей! — Клаус Санктум, сын генерала военной полиции Санктума фон Бока, Себастьян фон Шварцбаум сын генерала тайной полиции Шварцбаума и Артур Аттенборо, сын генерала-квартирмейстера Аттенборо, так ведь? — елейным голосом на самое ушко несчастному Гельбергу нашептала страшная незнакомая дылда, с аристократическими манерами и сопровождением из двух крепких девчонок с такой страшной боевой раскраской, что грюнитские маски казались детским лепетом. — А откуда вы знаете? — удивился Питер выпучив глаза. Но девочки только переглянулись и злодейски захихикали. Ведь прапорщик Гельберг не работал в отделе кадров! Сержант Гинденбург и рядовой Веймар с тоской рассматривали гору из масок, плащей и копыт, на которых верхом сидела всем известная дочка старшины Регелюн и выдувала пузыри из носа. Подле возилась маленькая девчушка с крысой на верёвочке. Она весело шлёпала дохлым животным по страшным мордам на деревяшках и радостно гоготала и напевала песенку про разбитый грюнитский легион в степях Номади. — Но откуда? — только выдохнул Гинденбург, на что Сюзи-Визи дикторским голосом, словно из кинотеатра ответила: — Художественный фильм — стыбрили! И так же совсем по-светски добавила: — Базя-вазя, а у тебя спички есть? — Есть! — сдала всю воровскую контору с потрохами пятилетняя соседка заборной пророчицы, чем подписала себе страшный приговор от хранителей порядка, у которых точно не получилось бы притворится что ничего не было. — Отведу-ка я вас домой, а то на меня ещё заяву накатают… — вздохнул сержант Гинденбург и пожалел что не может присоединится к охоте таинственных девочек, бьющих врага его же оружием — крапивой, воровством и обижаловым, а ведь его дочурка Люсиэль тоже пострадала от этих подлецов. — Это катастрофа! — рычал Клаус Санктум, глядя на своё обворованное воинство, у которого по сути ничего не осталось. Сходили искупаться называется! Всю прошлую неделю они торжествовали и кутили на отобранные деньги, но после воскресенья кто-то из высоких покровителей похоже отошёл по делам, а на небесах таки узнали про их грюнитские проказы. Неужели этот Маршал таки был чудотворцем как о нём говорили? — Воевода Клержий, мы так не сможем удержать остальных… — сипел на ухо Себастьян, чьи очки как будто поблекли. — У нас первые дезертиры! — добавил Артур, кивая на пустые места в строю. — Проклятый Дурацкий Патруль! А мы ведь так и не нашли их базу! — взвыл Главарь Грюнитова Копыта и сам не заметил как сел на муравейник. — Не только они! Ещё и Пиратский! — вдруг вышел вперёд прапорский сынок, которого только недавно посветили в грюниты, и на всякий пожарный, поскольку принимали под угрозами, приняли второй раз. То есть на обе руки. — А тебя не спрашивали! — сорвался с муравейника как ошпаренный главарь чем вызвал немедленные смешки, которые потухли так же быстро как начались. Взгляд у главаря был тяжёлый и методы тоже. Однако Себастьян с Артуром были другого мнения. — Это в котором дочка Смоллета-моряка. У них плот есть… — шепнул первый. — И домик на дереве! — добавил Артур заговорчески. — Я знаю где плот! — добавил прапорский сынок и добавил: — И хочу быть воеводой, как ты говорил Клаус! Я могу вернуть плащи и маски! — Хорошо Питер, произвожу тебя в десятники! — смилостивился Клаус, кисло обводя взглядом оставшиеся в его грюнисткой банде, как раз так десять человек. — Все мальчишки дураки! — продолжила гнуть своё, лёжа в засаде Картоха, которой любование секретным плотом Пиратского Патруля очень нравилось, но в тишине оно наводило тоску по старым добрым денькам когда можно было спокойно плавать — без угрозы что налетят копытники и истопчут всю одежду своими башмаками. Ну или Сюзи-Визи в авоське для разнообразия… — Кроме Маршала! — упрямо гнула своё Юля, у которой на время произошёл просвет, ибо наличие двойного агента — Питера Гельберга упростило их задачу как нельзя лучше. Осталось дождаться чтобы на приманку пришла рыба и всё — конец войны, рабства страха, угрозы лета. — Да он тоже хорош! Кто просил его есть мороженое? Вот я бы ни за что столько не съела! — пожаловалась Констанция. — И из-за угроз не стала бы подпевалой генеральских придурков! — вставила всё ещё обиженная в лучших чувствах Шкода. — В этом плане девочки куда лучше мальчиков… — выдала было Генриэтта, но тут же примолкла, ибо чья бы корова мычала. Но почему-то Картоха, которая её всё ещё слабо переваривала, вдруг согласилась: — Да уж! Куда лучше! Организованней! Дружнее и чище! Вот что мешало другим так же как нам собраться и воевать? — Вообще-то Плевакский дозор тоже воюет, но на другом конце озера, они так и не отдали копытникам свой пост и красный флаг спасли… — заспорила Шкода, которая просто любила не соглашаться с чем-то с чем были согласно большинство. Большинство ли? Юля с Адой задумчиво перебирали игрушечную рацию из банок, Уши наблюдала за своим плотом, Клодина с Клариссой засели в кустах напротив, шушукаясь о том что как-то быстро они из приличных-фрейлейн переквалифицировались в партизанок, а Саша витала в облаках, продолжая грезить о далёкой Рутении, где никаких противных грюнитов и в помине нет. — Ой ю, да подумаешь! А где остальные? Почему другим мальчишкам чтобы объединится обязательно нужен лидер вроде Маршала, или этого Клауса Санктума? — только хмыкнула Генриэтта, кутаясь в свой егерский плащик, подаренный Саней, — А мы вот — девочки! Сами собрались! Из чистой солидарности, против общего врага и без всякого единого лидера! Просто сердцем поняли что надо бороться и объединились! — Несмотря на все разногласия! — добавила Констанция и таки вставила: — Но у нас однако есть лидеры. Триумвират, как-никак… Просто нам проще помириться, потому что девочки добрее и проще устроены! Да может обижаемся долго, но и отходчивей! Это мальчики злопамятные и мстят вечно! А девочки милосердные создания — помирились и забыли! Особенно лидеры Юли всякие! — Ну это уже философия какая-то! — хмыкнула Саша и тут же довольно добавила: — Видали! Саня знает слово философия! Вот такая она умная! — Уж точно умнее всех мальчишек вместе взятых! - весело подмигнула ей Генриэтта, которой игра в партизан, а вернее настоящая война за справедливость, казалась куда круче всех чаепитий вместе взятых. — Да, я бы ни за что не стала прикидываться грюнитом! Максимум — бешеной собакой… — улыбнулась Саша, тактично забывая про все игры в оккупацию, которые были на базе Дурацкого Патруля. — Кроме Маршала! — надавила Шкода, которой почему-то тоже нравилось быть солидарной с Юлей, особенно желательно против такого противно согласного большинства. — Ой, да ну его! Он хоть и против жестоких игр и только за добро, но тоже грязный мальчишка! Они все нечистоплотные! Уши не моют! Носки не стирают… — сорвалась на злобный шёпот Картоха, размазывая по щеке маскировочную грязь. — А как думаете, он бы дал их мне постирать? — вдруг перебила подругу Юля, чем вызвала всеобщий шок. — Может ещё и подштанники? — хрюкнула Саша и тут же поняла свою ошибку, ведь во взгляде Юли не было ни капли шутливости. — Подштанники — рано, а носки — почему нет? Он болен, а больным надо помогать! — рассудила она невинно. — А почему это, именно ты? — тут же вскинулась Генриэтта, забывая про все слова что девочки добрее и отходчивей. — Потому что я его друг! — спокойно ответила Юля, продолжая не понимать какую шкатулку Пандоры она открыла. — А если я тоже хочу? — застучала зубами Этта, краснея. — И я! — тут же внезапно вставила Картоха, которой мыслями о носках лисёнка отбило всякое желание быть солидарной, или милосердной. — И я! — поспешила встать в очередь Шкода. — И Саня! — возмутилась Саша, вспоминая что Маматаня пусть и ведьма, а папины носки стирает иногда по большим праздникам. — Значит будем по очереди! — припечатала Юля и нырнула в кусты — по тропинке к тайному плоту вышагивал авангард копытников, который в засаду вёл Питер Гельберг. — Мы не договорили! — шикнула Генриэта, переходя в тёмный режим, Юля ответила ей аналогичным взглядом злобным праведно гневающихся глазок. Картоха с Сашей с ужасом поняли что недавнее замирение и триумвират с союзом породил самый страшный тёмный дуэт во всём Фарбштайне. Уши тактично промолчала. Шкода и Кнопа же ничего не поняли и только подали сигнал Клодине с Клариссой. Следом за копытникам к капкану уже спешили пенсионеры-егеря, старый филин Губерт Бредли, капитан Бисмарк с сержантом Гинденбургом и рядовым Веймаром, в компании сержанта Седрики Регелюн и лейтенанта Смоллета, которых вела Лора в паре с Сюзи-Визи. Дальше события развивались с утомительной неизбежностью и как только небо над Неглавным Парком разорвал дикий боевой клич заборной пророчицы Регелюн, исход сражения с копытниками был предрешён. — Ату их! За куличики! За спички! За мороженое! За Маршала! — голосила Сюзи-Визи и победоносно хохотала. Она давно предсказала тайному обществу «Грюнитово Копыто» такой исход. — Вы хоть понимаете что вы натворили? — склонился над столом генерал военной полиции Санктум фон Бок. Но стоявший перед ним капитан Вильгельм Бисмарк только отчеканил: — За инцидент с Грюнитовым Копытом и моими подчинёнными готов взять всю ответственность на себя! — Не «Грюнитово Копыто», а тайное общество «Янешевы кони»! Защитники свободы Рода Янеша! Вы хоть понимаете что скажут генералы Шварцбаум и Аттенборо, когда узнают? — холодно спросил генерал, не думавший что его нерадивый подчинённый с такими силами сможет наломать столько дров. — Знаю. И готов отвечать за своих подчинённых, — так же невозмутимо продолжил своё Бисмарк: — Потому что я не хочу жить в империи где такие защитники свободы! Насмотревшиеся зрелищных парадов и религиозных шествий подонки, которых родители не научили тому что такое хорошо, а что такое плохо. Не для того наши деды и прадеды воевали в Адамову войну, чтобы сегодня — детишки аристократов, оглядываясь в прошлое, ради забавы пугали и угнетали простой народ! И чтобы простой солдат им ничего не мог сделать. Нет. Подонки будут наказаны. Я как солдат отвечу за это! — А вы знаете что один из этих подонков мой сын? — с нажимом на последнее слово поинтересовался генерал, складывая пальцы в решётку. — Знаю. И могу повторить вам тоже самое лично. Я успел повоевать. Я помню войну. Тогда я был мальчиком и мне бы в голову не пришло, нацепив маску грюнита, отнимать деньги у детей! Лицо генерала побелело как полотно. Перед ним стоял, одно из двух — либо идиот, либо герой. Настоящий солдат Верлины, за которого уже странным образом замолвили словечко как из комендатуры, так и из сразу нескольких полков и даже отдела кадров. — И что с ними будет? — спрашивала у Питера Гельберга Шкода, нежно обнимая его за искусанную муравьями руку. Побритый в наказание за участие в разбойничьей шайке, он однако был отпущен за сотрудничество со следствием и за то, что честно перед комиссией указал на лидеров общества. — Подстригут и отправят на все каникулы в паломничество по местам боевой славы… — пожал плечами Питски и добавил: — Но точно не в Грюнланд! Отцы их отмазывать не стали, но и казнить не решились. Это же просто игра была… — Очень жаль! — хмыкнула Илса и вставила: — Хорошая такая игра! У тебя вон как руки чешутся! — Ну так, ты же мне их и чешешь! — широко улыбнулся Гельберг и продолжил свой рассказ: — А так, общество Грюнитово Копыто, вообще было совсем не грюнитским, а магаметанским, и главарь заставлял всех кляться на Коране, только поскольку его у них не было, клялись на монете в пять Лир… — Вот умора! — только хохотала Шкода и про себя с сожалением продолжала: «Нет уж! Все мальчишки точно дураки! Кроме Маршала, разумеется!» — Ну что? — хором спросили Гинденбург и Веймар, когда капитан Бисмарк покинул кабинет генерала, после подробного разбирательства по делу о тайном обществе «Грюнитово Копыто». Судя по доносившимся оттуда воплям и тому, что даже привлечённый комендант сорвался на мат, дело у них было аховое. — Извинился… — коротко дёрнул щекой Вильгельм Бисмарк и, заметив удивление в глазах подчинённых, просто пояснил: — Генерал извинился за сына своего! Оказывается этот придурок начинался книг про тайные общества и прочую чухню, а потом в День Освобождения увидел преследующих «грюнитов» вот и подумал что их костюмы отличная маскировка… — А-а-а… — только протянули сержант Гинденбург и рядовой Веймар. — Вы мне лучше скажите, что там по делу о Бейзел Бадд и коробке спичек, родителям уже сообщили? — вернулся к старому доброму рабочему режиму капитан Бисмарк. — Ой… — только и выдал Гинденбург. Как он мог забыть? — Все девчонки молодцы! — вещал с камня в Аозисе Ангелов для толпы выздоровевший Маршал, в котором похоже стало только больше дури и никакая коллективная стирка носков не спасла. Проповедь была забористой. — Грех пришёл в мир не через женщину, а через змею! Давайте тогда что ли уничтожать змей? Но ужики же хорошенькие! — говорил он и подмигивал сидевшему в первом ряду и мочившему ножки в чистой воде расформированному Триумвирату, который влюблённо любовался его чистыми носками. — Женщина первая грехопала, но её же Янеш первой и освободил от греха, всё честно! Терпение женщин спасло Верлинцев от растворения среди Грюнитов! Это целая философия Верлинских сестёр! И вообще правильно сперва их освободили, ведь именно их дети были первым свободным поколением, не знавшим грюнитского плена! Плена который отступил и был побеждён! Женщинами? Мужчинами? Все равны! Какая разница! Янешем! Наступила свобода и мир! Никакие Грюниты и их тени не смогут повернуть всё вспять! Фарш нельзя провернуть назад и самолёты задом не летают… Так давайте же брать пример с хороших, а с плохих не брать! Фрукты немытые не кушать и родителей слушать, авось тогда всё будет хорошо! Да! — А всё-таки я права… — упрямо пробурчала Картоха, после длительных аплодисментов: — Все мальчишки дураки! Кроме Маршала, наверное…