Незаметная привычка

Урок геройского мастерства подходил к концу. Солнце, медленно клонящееся к горизонту, заливало золотом тренировочные площадки «Юэй». В воздухе витала знакомая смесь запахов пота, пыли и озона. Через несколько минут прозвенит звонок, и класс 1-А, выжатый как лимон после отработки тактики спасения в условиях ограниченной видимости, сможет наконец повалиться в душевые. Урарака, с трудом переводя дух, прислонилась к прохладной стене. Её мускулы приятно ныли. Рядом, тяжело дыша, стоял Изуку, его зелёные волосы слиплись от пота на лбу. Он устремил взгляд в пространство, его губы беззвучно шевелились, а глаза бегали туда-сюда, анализируя каждый манёвр, каждую ошибку, каждую удачную импровизацию, которую он только что наблюдал. Сначала Урарака лишь улыбнулась. Бормотание Изуку было такой же неотъемлемой частью его образа, как и его потрёпанные кроссовки. Это был фон её жизни в Юэй за последние месяцы. Милый, немного забавный, бесконечный фон. Но в этот раз её взгляд случайно скользнул дальше, к фигуре, стоящей поодаль у фонтана. Кацуки Бакуго отряхивал руки от остаточного нитратного пепла, его плечи ритмично поднимались и опускались. Он тоже устал, но его усталость была агрессивной, заряженной, как неразорвавшаяся граната. И он смотрел. Прямо на Мидорию. Урарака замерла, заинтригованная. Она ожидала взрыва. Ожидала привычного «ЗАТКНИСЬ, ДЕКУ!» или хотя бы вспышки искр на ладонях. Вместо этого Бакуго просто смотрел. Его алые, острые глаза были прищурены, а во взгляде не было обычной ярости. Там была… нет, не терпимость. Скорее, какое-то гипертрофированное, раздражённое ожидание. Как будто он отсчитывал невидимые секунды. Изуку между тем углубился в свой анализ. Бормотание стало громче, обрело форму, превратилось в стремительный, несвязный поток сознания: «…а вот манёвр Цую с использованием слизи мог бы быть на 15% эффективнее, если учесть коэффициент трения на мокрой поверхности, но тогда нужно было бы скоординироваться с Серо, чья телепортация создаёт локальные возмущения воздуха, что, впрочем, можно нивелировать, если…» На пятом таком «если» Бакуго пошевелился. Он не закричал. Не взорвался. Он просто, с убийственной, отработанной эффективностью, сделал два шага вперёд. Его движение было быстрым и резким, но без лишней театральности. Он подошёл к Мидории сбоку, там, где тот его в своём бормотательном трансе не видел. Поднял руку — не для удара, а просто руку, с привычной небрежностью. И щёлкнул пальцами. Щелчок был громким, резким, идеально рассчитанным. Он прозвучал прямо перед самым носом Изуку, в сантиметре от его переносицы. Эффект был мгновенным, как удар током. Изуку вздрогнул всем телом, бормотание оборвалось на полуслове. Его глаза, широкие и зелёные, сфокусировались сначала на пальцах перед лицом, а потом метнулись к лицу Бакуго. В них промелькнула знакомая, глубокая, инстинктивная паника, но она тут же сменилась пониманием и даже… смутной благодарностью? Бакуго же лишь хмыкнул, сверкнув зубами в подобии усмешки, полной презрения, но странно лишённой настоящей злобы. — Прекрати нести чушь, — пробурчал он, уже отворачиваясь. — Голова заболит. И всё. Он развернулся и пошёл прочь, к раздевалкам, даже не оглянувшись, словно совершил самое обыденное действие в мире — смахнул пылинку с куртки. Урарака стояла, словно парализованная. Её мозг, уставший от тренировки, с трудом переваривал увиденное. Это не было спонтанной вспышкой гнева. Это было… ритуалом. Действием, отточенным до автоматизма. Быстрый, оценивающий взгляд. Пауза, ровно столько, чтобы дать шанс остановиться самому. И если шанс не используется — решительное, резкое, но при этом на удивление ненасильственное вмешательство. Щелчок. Не удар. Не взрыв. Щелчок. В нём была какая-то извращённая, грубая, но неоспоримая забота. Бакуго не давал Мидории «забубнить» до потери пульса, до того момента, когда его собственный мозг сожжёт все ресурсы и оставит его бледным, дрожащим и с раскалывающейся головой. Он обрывал процесс, как опытный (и очень нетерпеливый) техник, аварийно отключающий зависшую систему. С того дня Урарака не могла перестать это замечать. Это было как открыть секретный код, спрятанный в самом обыденном взаимодействии. Она видела это на уроках геройского права, когда Изуку, заслушавшись лекцией Айзавы сенсея, начинал тихо бормотать о юридических коллизиях. Бакуго, сидевший через два ряда, даже не поворачивал головы. Он просто поднимал руку, будто поправляя волосы, и щёлкал пальцами у своего виска. Звука почти не было слышно, но Мидория, как по волшебству, вздрагивал и замолкал, уткнувшись в тетрадь с покрасневшими ушами. Она видела это во время совместных обедов, когда Изуку, обсуждая с Иидой какой-то нюанс биомеханики, начинал ускоряться. Бакуго, сидевший за соседним столом со своей компанией, бросал на него один-единственный, быстрый как лезвие взгляд. Если бормотание не прекращалось, он стучал костяшками пальцев по столу — тук-тук-тук — резко и отрывисто. Изуку замолкал, будто получив команду по невидимой связи. Это стало её тихой одержимостью. Она начала собирать наблюдения, как энтомолог коллекционирует редких жуков. Однажды, во время совещания класса после неудачных выпускных экзаменов, Айзава монотонно бубнил о «коллективной ответственности». Настроение было подавленное. Изуку, сидевший сгорбившись, очевидно, винил себя во всём. Его губы зашевелились, глаза забегали — он уходил в самобичевание, в бесконечный цикл «а если бы я…». Урарака, сидевшая рядом, уже собиралась осторожно тронуть его за рукав, но остановилась. Бакуго сидел прямо напротив, через весь круг. Он смотрел в пол, казалось, совершенно отстранённый. Но его плечи были неестественно напряжены. Когда бормотание Изуку стало почти слышным, Бакуго резко поднял голову. Он не стал щёлкать — дистанция была слишком велика. Вместо этого он цокнул языком. Звук был резким, негромким, но абсолютно недвусмысленным в тишине класса. Айзава на секунду прервался, уставившись на Бакуго. Тот встретил его взгляд с каменным лицом. А Изуку… Изуку глубоко вздохнул, сжал кулаки и поднял голову, вынырнув из пучины самоедства. Он кивнул — едва заметно, скорее самому себе. И Бакуго, удовлетворённо хмыкнув, снова уставился в пол. Это было уже не просто забота. Это был целый невербальный язык, диалект, понятный только им двоим. Язык, состоящий из взглядов, щелчков, цоканья и вздохов. Язык, выкованный за долгие годы совместного прошлого, о котором Урарака знала лишь обрывки. Её терзало любопытство. Как это началось? Кто был инициатором? Сколько раз Бакуго взрывался, кричал, тряс Изуку за плечи, прежде чем нашёл этот странный, минималистичный способ «перезагрузки»? И почему он вообще его искал? Ответ пришёл неожиданно, во время дежурства по уборке спортзала. Они с Цую мыли полы, а Бакуго и Киришима собирали и чинили разбитые манекены. Киришима что-то громко и весело рассказывал. — …и потом я такой: «Бро, да расслабься!», а он опять за своё! — смеялся Киришима. — Прям как наш Мидория, когда его «заносит»! Помнишь, в прошлый раз на тактике он двадцать минут бормотал, пока ты ему не… Киршима запнулся, почувствовав ледяную волну от Бакуго. Но было поздно. Бакуго бросил на него убийственный взгляд, но Урарака уже подняла голову, её глаза сияли неподдельным интересом. Киришима, пытаясь сгладить ситуацию, неуклюже засмеялся: — А, ну, Бакубро просто не выносит этого бормотания! Раньше он просто орал на него, пока у того из ушей не шёл дым, буквально! Но однажды, ещё в средней школе, Мидория так «уехал» в свои мысли после контрольной, что споткнулся и чуть не свалился с лестницы. С тех пор Бакуго… э… нашел другой метод. Более тихий. Бакуго грохнул рукой сломанный манекен о пол. —Хватит трепаться, Твердолобый! И не выдумывай! Он просто раздражает, и всё! Если не остановить, он будет бубнить до следующего года! Но его протест звучал фальшиво. В нём не было настоящего огня. Было смущение. Вечером того же дня Урарака наткнулась на Изуку в общей гостиной. Он сидел один, смотрел в окно. Она села рядом. —Мидория-кун, — осторожно начала она. — Этот… щелчок Бакуго-куна… Он ведь помогает, да? Изуку вздрогнул, затем покраснел, как помидор. Он долго молчал, глядя на свои руки. —Да, — наконец выдохнул он. — Раньше… раньше было хуже. Я мог уйти так глубоко, что потом не помнил, что говорил, где был. Просыпался с дикой мигренью. А Кач… Бакуго… он это замечал. Ещё тогда. Кричал, конечно, бил… Но однажды он просто щёлкнул. И… это сработало. Это как резкий, но не болезненный толчок. Возвращает. — Он неуверенно улыбнулся. — Это странно, да? Но я… я к этому привык. Даже жду иногда, когда сам не могу остановиться. В его словах не было радости. Была горькая, сложная признательность. Признательность за соломинку, протянутую тем, кто обычно тушит пожар керосином. Урарака больше не спрашивала. Она просто наблюдала. И теперь, видя, как Бакуго, рыча и ругаясь, бросает быстрый, оценивающий взгляд на бормочущего Изуку, а затем, с преувеличенным раздражением, щёлкает пальцами, она видела не просто вспышку гнева. Она видела привычку. Грубую, колючую, непризнанную. Привычку, в которой таилась вся сложная, искажённая, но неразрывная связь между ними. Привычку-якорь, не дающую одному потеряться в океане своих мыслей, а другому — в море собственной ярости. Незаметную для всех, кроме тех, кто знает, куда смотреть.