Глава 19. Все дороги ведут в Рим

15 марта, дом Магнолия-Аккерман

      Я вновь улыбаюсь. Чаще обычного, на самом деле.       На днях я проснулась в половину четвёртого утра. Проснулась и почувствовала… облегчение? Что-то сродни смирению с настоящим и возвращению к тому, с чего всё началось.

«— Всё не будет, как прежде»

      С этой мыслью я смотрела на гортензии, занимающие несколько ваз. Держала в ладони браслет, который подарил мне Леви, и впервые не почувствовала, как табун лошадей топчет сердце. Я улыбалась и чувствовала тепло ностальгии. Тепло и лёгкость. За ними не скрывалась истерика, желание кинематографично орать под дождём и бить стёкла, защищающие наши с Аккерманом фотографии.       Ничего такого. Словно я прошла каждый из этапов: отрицание, гнев, торг, депрессия и наконец подошла к принятию. Наверное.       Тогда я поняла: раннее утро – пик моей эмоциональной трезвости и стабильности. Именно с того момента я начала вести новый дневник, который не планирую обсуждать ни с врачом, ни с друзьями. Оставить его только для себя.       Тем же утром я начала думать о том, чего действительно хочу. Уехать или остаться здесь, поступить в университет и начать что-то вроде жизни по шаблону. Уехать или остаться здесь? Вспомнит ли коротышка о том, какие планы я строила? Вспомнит ли, что решил стать их частью и поехать со мной на другой континент?       Внутренний монолог прерывается ударом подушки о лицо. Очки неприятно впиваются в нос, заставляя поморщиться. — А? Я просто… — вспоминая, что речь идёт о вечеринке в доме Дебры, я непроизвольно закатываю глаза. Он будет там, — просто не хочу идти туда, где будет Аккерман.       Да-да, я говорила о принятии, но сделаем скидку на то самое «наверное». — Думаю, мы недооцениваем свободу своих действий, — интригующе, — и зря ограничиваемся вечеринкой Дебры. И в принципе… штатом. — Во-о-о-у, — Магнолия зачарованно смотрит на блондинку, закусывая губу, — звучит как списание средств с карты и ручная кладь пять килограмм. — Обижаешь. Восемь. — Но нам типа в школу… послезавтра? — Но не завтра. Да даже если и завтра, кто украл нашу Ханджи? — Злой гном, — я усмехаюсь, откидываясь на кровать. Ладонь Энни тут же оказывается рядом с моим лицом, нежно убирая пряди волос. — Тебе нужен перерыв. И нужно понимание: одним человеком, событием и местом жизнь не заканчивается, — губы сжимаются в тонкую линию. Немые кивки в качестве согласия. Мне нужно выдохнуть. — Мы ближе к истине. Представь, блондины-сёрферы с медным загаром и подтянутым телом. Пляж, океан, коктейли и тепло. Представила?       Я киваю, расплываясь в застенчивой улыбке. Поцелуй в лоб и аромат голубики, так похожий на тот, которым пользуется Леви. Девушка встаёт, отдавая несколько приказов напоследок. — Вылет в шесть утра. На Западном побережье семьдесят семь по Фаренгейту, — я продолжаю пялиться на безликий белый потолок, ненароком вспоминая сцену из «Трёх метров над уровнем неба». Накачанные блондины Западного побережья испаряются. — Буду ждать вас в четыре в «Кеннеди».       Мы вот так просто полетим в?.. Да, было бы неплохо уточнить куда, ведь «пляж, океан, коктейли и тепло» не ограничиваются одним штатом. — Думаю, кредитки и удостоверения личности будет более чем достаточно, — Изабель молча соглашается, продолжая активно перебирать пальцами по телефону. — Посмотрим «Три метра»? — Меньше всего я хочу смотреть, как Поло разбивается на мотоцикле, — я цокаю, совсем позабыв о том, что железный Кавасаки Чёрча ждёт своего часа в гараже. — Но ради тебя…       Опухшие и с красными от слёз глазами мы ожидаем Энни у гейта. Несколько стаканов кофе, часов в воздухе, и мы приземляемся в международном аэропорту Лос-Анджелеса.       Непривычное тепло и аналогичные улыбки вокруг. Беспилотное такси и просторные апартаменты с видом на город, напоминающие дом Франклина из пятой части именитой игры.

«Нет уведомлений»

«Был в сети 12 минут назад»

«В сети»

      Щёки загораются то ли от надежды, то ли от алого заката. Глаза избегают сухих сообщений выше. Сердце жаждет статуса «печатает». Напрасно. — Ханджи! Твоя невероятно правильная еда на тысячу грамм белка уже здесь, — телефон в кармане, сердце на замке. Желудок открыт для калифорнийских пищевых экспериментов. — Отправляемся через час.       Лос-Анджелес, как оказалось, довольно приятный, контрастный и в целом пригодный для жизни, мегаполис. Да, всё тот же контраст бездомных и девушек с Биркин за десятки тысяч долларов. Да, всё те же полезные смузи за двадцатку и огромная пицца за два, но это и есть шарм «американской мечты», за которой многие гонятся, верно? Гонятся, ошибочно думая, что не окажутся на улице без страховки и цента за душой.       Снова не туда… но я готова думать и рассуждать о чём угодно, прыгая с темы на тему и отвлекаясь так, будто у меня СДВГ. Только не думать о нём. Не смотреть на центр уведомлений ожидая лишь одно. — Ханджи, — я поворачиваюсь на голос Магнолии, — улыбочку! Нельзя упустить такой закат. Да ещё и в таком культовом месте.       Я улыбаюсь и вскоре получаю поларойд в руки. Даже выгляжу как человек. Улыбка не вымученная, взгляд, право, отчасти меланхоличный, но в целом не скажешь, будто временами я «горстями» пью нейролептики и блюю от каждого приёма пищи. Уже не так часто, но остаточные позывы избавиться от всего, что попадает в желудок, есть. — Пожалуй, ограничусь сегодня лимонадом, максимум – сидром. — Поддерживаю, — Энни становится рядом, укладывая голову мне на плечо. В горле собирается ком. Почему? Не знаю, — во всём.       Кажется, знаю.       Леонхарт сплетает наши пальцы, я тихо шмыгаю носом, не позволяя слезам вырваться наружу. На выдохе шепчу «спасибо». Горечь отступает.       Спустя пару часов, обособившись от вечеринки калифорнийских подростков, я тащусь в сторону пляжа. Немного прохлады и тишины не помешают. Только тишина тут же перерастает в шторм, стоит разблокировать телефон. Не зря же говорят «гаджеты – зло».       Видимо, программа по восстановлению памяти Леви Аккермана включает в себя буквально ВСЁ. Поцелуй в дёсны с бывшей тоже.       Откат к отрицанию, к и без того хлипкому эмоциональному состоянию – моя программа по «восстановлению» внутреннего равновесия. Но кто же автор?       Дрожащими пальцами я зажимаю экран, останавливая воспроизведение видео. По телу проходит жар, сердце ускоряет ход. Я на пол пути с «отрицанию».       Скриншот. Первый, второй. — Нет, — желание кинуть телефон в океан и кричать, что есть мочи превозмогает, — нет-нет-нет, — благо, телефон летит куда-то в сторону, на песок.       До боли знакомый аромат голубики, Энни обнимает меня со спины, пытаясь оттащить в сторону пляжа. В знак протеста я приземляюсь на колени прямо перед ней. Всплески холодной воды касаются бёдер. Ноги вот-вот начнут неметь. — Почему он делает это? — и прочие сотни «почему», сквозь которые до меня доносятся словесные пируэты Магнолии в адрес Аккермана. — Почему это так больно, Энни…       Почему так больно видеть, как последние надежды и любовь разбиваются вдребезги? Действительно. — Потому что это любовь, милая, — тёплые ладони Леонхарт касаются лица. — Она делает больно каждому. Раньше или позже. И она сделает ещё больнее, если ты сейчас же не поднимешь задницу из ледяной воды.       Я обходила этот сценарий стороной сотни раз даже не предполагая, что он претворится в жизнь. Но у жизни план иной. Да и вправе ли я её винить, если жизнь – не что иное, как череда наших выборов и решений. Аккерман свой сделал. Кажется, так и не поняв, насколько важным человеком был в моей жизни. Не только был, он и есть. И от этого становится лишь больнее.       То эмоциональное спокойствие и мнимое смирение, которому я была приятно удивлена оказалось ни чем иным, как предвестником цунами. Береговая линия оголяется на десятки метров, а затем приходит оно.       Очередная пытка. Должно быть, я должна истерически рассмеяться со словами «что же дальше?» Неужели и впрямь пора готовиться к худшему, не надеясь на лучшее?       Я никогда не была человеком с наполовину пустым стаканом. Всегда пыталась выкарабкаться. Даже в самые тёмные времена. Пора им стать? Человеком, окрашивающим всё в серый. — Не в этой жизни, — сквозь слипшиеся от слёз глаза я выдыхаю гадкий дым и тушу сигарету. Мутный, для затуманенного взгляда, рассвет встречается с моими мыслями. — Пик эмоциональной трезвости, говоришь…       Первое, что я чувствую после пробуждения, череп, по которому как по наковальне проходится молотом, внимание, не похмелье. Сказать, будто головная боль и головокружение от поступков коротышки лучше, чем от алкоголя – сомнительно. Очень. — Худшее утро, — то ли хрип осипшего орка, то ли скрежет несмазанных колёс кареты, — одно из.       Каждое слово даётся с трудом. Щурясь, на второй половине кровати я обнаруживаю блюдо мексиканской кухни с подписью «съешь меня», несколько бутылок воды, банку колы и обезболивающее с надписью «выпей меня». — Отличная шутка. Не хватает кролика с часами, — рукой нашариваю вибрирующий телефон, никак не ожидая увидеть входящий от человека, разрушившего моё хрупкое ментальное состояние, — а вот и он.       Отклоняя вызов, я сталкиваюсь с чередой уведомлений. Сообщения и пропущенные от коротышки интересуют меня в последнюю очередь.

«— Не обманывай себя хотя бы сегодня»

      Ладно, не в последнюю.              Среди десятков «прости» от коротышки я не вижу «прости, я козёл/мудак/подонок», но замечаю сообщений от людей, которые, в отличие от вышеупомянутого члена, окружают меня заботой. «— Мы продлили апарты ещё на сутки, чтобы прийти в себя и всё в этом духе. Хозяин оказался душкой, да и нам повезло, что сейчас не сезон, когда всё бронируется на… впрочем, это не то, о чём я хотела сказать. На кровати еда, таблетки, вода. Мы с Энни решили дать тебе возможность пережить болезненное любовное похмелье в одиночестве. Подумали, что утром, ну, не захочется видеть примерно никого. Захочется прийти в себя наедине, э-э-э, с собой? Ну, поняла. Когда будешь готова, просто напиши или позвони. Мы любим тебя, поняла?»       Голосовое сообщение от контакта с именем «Светлана» заканчивается.       Организационный момент разрешён. Остался тот, в котором я беру себя в руки. Хотя бы иду в душ и избавляюсь от налёта на зубах. Разминаю кости, ем, выпиваю добрый литр воды и принимаюсь за насилие над дневником.       Вся эта приблуда для ванн и лица, которую рекламируют в интернете, ещё никогда не была настолько кстати. Весело бурлящая бомбочка фиолетового цвета окрашивает всё в очевидный цвет и осушая банку колы, я медленно погружаюсь в воду, ухватившись за бортики ванны. Естественно, памяти нужно освежить наше первое совместное купание с Аккерманом. Мне же в порыве забыться нужно с головой уйти на дно.       Не помогает.       Картинка первой ночи становится лишь ярче, словно это явь. Словно я лежу, прижавшись спиной к его горячей груди, ощущая, упирающийся в поясницу член.       Я забыла, что такое радость оргазма, ведь сил на самоудовлетворение, как правило, не оставалось. До либидо не могла достучаться даже овуляция… Есть хоть одна история, в которой секс стал выходом? Скажите «да», и я приму любую позу рядом с коротышкой. — Думать о таком после вчерашнего? Браво, — я вновь погружаюсь под воду. Возможно, на дне наткнусь на самоуважение. Иронично.       Наскоро промокнув волосы полотенцем, я кидаю последнее на белоснежную кровать и плетусь в сторону входной двери. Без задней мысли открываю. Надежда, что это курьер с несколькими смузи по двадцать долларов за штуку, разрушается. — Проваливай, — я не вижу на Аккермане надписи «врежь мне». Ничего страшного. Я в принципе не понимаю, почему вижу на крыльце этого красивого мерзавца. Усталость на лице и, не дай Бог, остатки помады той сучки на губах. От одной мысли хочется блевануть ему на футболку. — Ханджи, — звонкая пощечина затыкает парня. Магнолия пришла бы в восторг от моей смелости. Я, признаться, тоже. — Нет, проваливай. Я не хочу видеть тебя, не хочу знать и, — скажи это, — хочу забыть всё то, что было когда-то между нами. Я… убирайся. — Я… — Ты, да, ты. Убирайся. Тебя наверняка ждёт Дебра. — Ханджи, я не хотел, чтобы ты увидела это, — неужто. Я думала он займёт все билборды в городе с той фотографией. — Да, мы поцеловались несколько раз, ни в один которых я не испытал удовольствия. — Чтобы понять это, нужно было поцеловаться несколько раз?.. Не испытал удовольствия? Что ж, — театральная грусть на лице и бесконечное желание дать ещё одну пощёчину, — соболезную. Закончил? — Пойми, сейчас мы не в отношениях, — что за детские аргументы? — Почему она? Знаешь, ты мог поцеловать кого угодно, даже меня. — Ты бы не позволила. — Господи, ты что не знаешь, как это происходит в романах, где никто не просит разрешения, а просто целует, мать твою. Ты же не в трусы мне лезешь, в конце концов. Это просто губы. Мы целовались сотни раз и сейчас ты задумался о том, как аморально это выглядит? Задумался о том, что мне будет больно? Браво! — Я не хочу, чтобы это было так, — я задаю логичный вопрос. — Я не хочу использовать тебя и наутро сказать «спасибо за секс, я ничего не вспомнил», потому что от этого тебе станет лишь больнее. Я слишком ценю… тебя. — Да, я увидела, как ты «ценишь» меня, а теперь проваливай. Ты пропускал мои слова мимо ушей сотни раз, а сейчас я должна выслушать тебя? Ловко придумал. Пиздуй. — Хорошо, но перед тем, как я уйду. Пойми, мир состоит не только из чёрного и белого. — Да-да, «Пятьдесят оттенков серого», отвратительная книга. Вали, — я захлопываю дверь перед лицом коротышки и утыкаюсь в последнюю лбом. — Боже… я не читала «Пятьдесят оттенков серого».

«— И что это, чёрт возьми, было?»

***

      Движимый то ли совестью, то ли ором сестры, я приземлился в Лос-Анджелесе с жутким похмельем ещё и переплатив за билет в три раза.       На лице Зоэ не было удивления, будто моё появление здесь было чем-то очевидным для неё. Но чёрта с два это было очевидным для меня.       Она выглядела потрясающе. Объективно потрясающе, конечно же. В коротких шортах, которые скорее походили на нижнее бельё, белой майке и с полотенцем в руках. Я не имел привычки пялиться на женские прелести вне своей комнаты, но здесь всё было иначе. Настолько, что вместо внятных извинений я переминался с ноги на ногу, как школьник, впервые увидевший сиськи старшеклассницы. Они здесь тоже были. Через тонкую ткань майки я отлично различил ореолы, вставшие соски в поисках не нуждались. На то они и вставшие.       Из размышлений меня достала пощёчина. Тот самый импульс.       Признаюсь, я хотел попросить ещё одну, но решил, что Зоэ сочтёт меня за извращенца.       Так, со смятением в штанах и на лице я буквально поцеловал дверь, а не её.       Я могу постучать в дверь ещё раз и притянув Ханджи к себе, поцеловать. Рука замирает рядом с полотном. Не время. Момент испорчен. Несмотря на это я не могу сдвинуться с места и уйти. Поговорить? Всё же попросить ещё одну пощёчину?       К счастью, моя рука оказалась около двери раньше этих вопросов. — Ты не похож на доставку еды. Что непонятного в слове «про-ва-ли-вай»? — образ не успел измениться, только майка стала чуть больше прилипать к телу из-за мокрых волос. — Почему я вообще открыла дверь? — я, всё также теряя время задаюсь аналогичным вопросом, очкастая.       Она сама попросила об этом.       Расстояние сокращается, ладони касаются её влажного тела. Руки очкастой бессмысленно упираются мне в грудь. Ни намёка на сопротивление, сплошная податливость. Во всём. Пальцы, скользящие к затылку, горячая грудь, вплотную прижимающаяся к моей.       Ханджи первой прекращает безобидный и незамысловатый поцелуй, проталкивая язык в мой рот. Я продолжаю быть аутсайдером, не торопясь и «прощупывая почву». Каждое движение кажется новым, непривычным, но в то же время… я будто перетасовываю карты. Не новое, не непривычное.       Стройные ноги обвивают талию, я поддерживаю Зоэ за бёдра, выискивая подходящую поверхность для продолжения. Кухонный островок. На нём примечаю пакет вина. Столбенею, обрывая поцелуй и тяжело дыша. — Всё в порядке? — её ладони на моём лице, а вот я явно где-то не здесь. Погано. Хочется блевать. Явно не от выпитого. — Леви, — я прижимаюсь к её груди и начинаю глубоко дышать, как велит Зоэ.       Капли воды, влажное тело, вино. Я хмурюсь, унимая дрожь. — Что-то?.. — на выдохе она сглатывает. Не шевелится под напором, словно боясь спугнуть нагрянувшее воспоминание. — Вода, вино. Секс в душе? — она отрицательно мотает головой. — В воде? — Я не уверена, — озабоченное волнение в глазах напротив. — Опиши. Любые слова, что придут в голову. — Тепло, м-может душно. Чередуется с прохладой. Внезапной, — настолько же внезапной, на сколько выливающееся на меня сейчас вино. Я даже спрашивать не буду. — Раз… — непроизвольный шёпот. Словно не здесь.       Не теряя и секунды Зоэ спрыгивает, словно понимания, за какое воспоминание я цепляюсь прямо сейчас. Мы двигаемся в неизвестном для меня направлении. Свободная рука стирает остатки вина с лица. Очкастая просит закрыть глаза. — Два, — яркие картинки сменяют друг друга. Жара, яркое солнце и французский, отдающий эхом на каждом повороте.       На три ледяная вода дарит, кажется, сотни необходимых импульсов, превращающих картинки в полноценную киноленту. Лето на Корсике. Белый купальник на медной коже, дурацкая шляпа, короткие шорты и непреодолимое желание снять всё это.       Каждый брошенный взгляд распалял фантазию и приоткрывал дверь для новых чувств, с которыми я сталкиваюсь прямо сейчас.       Мы выныриваем, уставившись друг на друга. Без очков глаза Зоэ становятся больше, ярче. Именно такими они были в тот жаркий летний день, подаривший нам довольно откровенные объятия и высказывания. — Возможно, тогда я сказал что-то похабное, — улыбка на лице сопоставима с той, что вырисовывается в памяти. Блеск карих глаз всё тот же. Я помню. — Я точно помню, чего хотел, но не сделал.       Поцеловать её.

***

18 марта, 10:35 утра

      Учебный день начинается с собрания, спикером которого является Эрвин Смит. Стопки бумаг на столе преподавателя. Список документов, выведенный на электронной доске и бесконечные нравоучения наравне пересказа Священного Писания. — … и пожалуйста, не примеряйте на себя образ Содома и Гоморры. Это не просьба. Каждый из вас должен быть в своём номере, — Смит акцентирует внимание на принадлежности кровати, — должен быть там с одиннадцати вечера и до шести часов утра.       Отрывая взгляд от тетради по зарубежной литературе, которая успешно стала прибежищем для скетчей, я смотрю на коротышку. Его кулак подпирает щёку, всё в позе говорит о желании поскорее уйти. То ли на тренировку, то ли на терапию.       Скучающий взгляд парня откликается на мой. Происходит ровно ничего, и я возвращаюсь к бессмысленным персонажам в тетради, среди которых профиль Аккермана. Я переворачиваю страницу.       Вот бы в жизни можно было поступить также…       После произошедшего пару дней назад мы особо не контактировали. Неловкие приветствия и прощания. Странные переглядывания. Леви ушёл в себя. Возможно, это один из этапов его восстановления. Возможно, он продолжает вспоминать. Сотни «возможно», о которых необходимо спросить. Но это слишком просто, верно?       Я же оказалась на распутье в выборе университета. Мечта о Японии начала сыпаться и вот – единственного варианта, как не бывало. В чём же тогда проблема выбора? Очевидно, в том, что выбирать нечего. Особенно, когда хочется примерно ничего. По крайней мере, сейчас. — Нет ничего хуже, когда твои мечты, настроение и менталка рушатся из-за члена. — Чё? — Чёрч приподнимает голову, осовело смотря на меня и щурясь от солнечных лучей, постепенно наполняющих помещение. — Ничё, цитирую Сократа. Спи дальше. — Умные вещи мужик говорил, — парень кивает, пристраивая голову обратно на импровизированную подушку.       Вибрация телефона отвлекает.

«Вечер в силе? Предлагаю у меня.»

«угу, в библиотеке. Дружеское напоминание: у тебя нет библиотеки»

«Так мы друзья?»

«Могу понизить и будешь разбираться со всеми материалами не с такой умной сексуальной и красивой девушкой как я, а с Армином. Устроит? И вообще, как могут быть друзьями люди, которые делили постель???»       Ответа не следует. Да и улыбка на лице коротышки говорит намного больше, чем сухое «ладно» с точкой на конце.       В качестве места для тьюторства я выбрала библиотеку, в которой мы когда-то отрабатывали школьные догонялки. Оделась ровно также, как и тогда. Юбка слегка отпрядает в талии, как и добрая половина шмоток, напоминающих о снижении веса. — Пока-пока, маленький разбойник, — забавная улыбка на лице Майка, наверное, что-то понимающего, — когда вернусь, обязательно прочитаю тебе отрывок из учебника по физике. Способствует скорому сну. — Он становится похожим на тебя, — отец, наблюдающий за нами издалека, наконец-то выдаёт себя. — Не засиживайтесь, хорошо? Если нужно будет забрать тебя, то просто напиши или позвони.       Мужчина кладёт руки на мои плечи, устало улыбаясь. — Хорошо, — из десятка вариантов ответов я выбираю довольно простой и лаконичный, не разоряясь на описание вариантов того, как можно добраться домой. Один из которых – Аккерман.       Сяду ли я с коротышкой в одну машину зависит только от него.

***

      Я пытаюсь сосредоточиться на чём-то кроме её ног, тела, губ, с которых слетают слова, не лишённые смысла. Как бы мне не хотелось коснуться ладонью её колена, рука вынуждена довольствоваться спинкой стула. — Попробуй решить, — влажные губы медленно размыкаются и смыкаются, я начинаю нервничать. Нервничать в попытке сдержать все необъяснимые порывы: поцеловать, коснуться, прижать к себе. — Всё в порядке?       Как тебе сказать… Приглушённый свет библиотеки разбавляется более ярким от настольной лампы. Тишина и редкое клацанье по клавишам в отдалении. Интимная обстановка и наша изолированность от лишних глаз явно не способствуют моей концентрации на учёбе. Ещё и навязчивое желание обнять очкастую. Положить ладонь на колено и скользить ею вверх-вниз, с каждым разом пробираясь всё выше.       Зоэ ёрзает так и не получив ответ, юбка слегка задирается, давая понять – на девушке чулки. — Аккерман, — щелбан по лбу с трудом отрывает меня от фантазий, — если тебе будет легче, то можешь отойти в туалет, подрочить и вернуться. — С этим местом что-то связано, да? — с серьёзным лицом я игнорирую предложение выше. Она угукает, нервно мотая ногой. — Ханджи, — ладонь таки ложится на её колено. Без сексуального подтекста. Скорее, чтобы помочь унять нервозность. — Знаешь, — очкастая, уставившись на вторжение в личное пространство, касается тыльной стороны моей ладони и начинает выводить ручкой что-то наподобие «мудак», — не знаешь, — усмехается. — Если не скажешь, никогда не узнаю. — Резонно. После произошедшего в бассейне я рассчитывала на некоторое… облегчение, примирение. Желание вместе заниматься чем-то кроме физики. Понимаешь? Не понимаешь, ведь ответного желания в твоих действиях... Нет. Их не было, действий не было. — Нужно было сказать… спросить. — Нужно-нужно-нужно. Ты будто вытеснил из памяти, — она прерывается, — иронично. Единственное, чем я занималась на протяжении нескольких недель после того, как ты попал в больницу – говорила со стеной, которая изредка огрызалась. Я пила нейролептики горстями, потому что назначенная дозировка не позволяла достичь желаемого эффекта. Я ела и тут же блевала. Я перестала спать. Более десяти лет назад я потеряла одного, самого близкого человека и сейчас лишилась ещё одного. Человека, которого люблю, который помогал мне справиться с приступами. Вот только сестру вернуть невозможно, а тебя… я делаю шаг навстречу, ты – два назад.       Я сглатываю, горечь никуда не пропадает, цепляясь за горло. Шариковую ручку заменяет нежная ладонь девушки, трепетно обводящая пальцами каждую костяшку. — Что мне нужно было сказать, Леви? — грустная улыбка и потухший взгляд. Никаких эмоций. Своим поведением я не оставил от них ничего. — Можешь не отвечать. Просто перестань быть мудаком. Перестань играть с моими чувствами в попытке вспомнить. Между нами никогда не было ничего похожего на ненависть. Мы никогда не ненавидели друг друга. Если ты вспомнил лето, то вспомнил и это.       Она сплетает наши пальцы, и я чувствую, как ладошка начинает потеть. Теперь нервничаю я. Давно меня так не отчитывали. Без криков, повышенных тонов, лишних эмоций. Кнут и пряник воочию. Кнут – всё сказанное Ханджи, пряник – её касания.       Мне действительно нечего ответить. — Просто обдумай всё то, о чём я говорю и говорила до этого. А теперь – продолжим, — я лишаюсь тепла её руки. — Хочешь поужинать где-нибудь? — Дома, — на издевательскую улыбку это точно не похоже, — если сейчас же не приступишь к решению задач, то я буду ужинать дома.       Я решил всё, что она попросила решить. Каждую задачу, неважно правильно или нет. Важен лишь сам факт. В этом и был мой промах. Каждая, неверно решённая задача отдаляла меня от совместного ужина. Пришлось сконцентрироваться на физике, пытаясь позабыть о члене, стоящем под углом девяносто градусов. Наблюдая за этими потугами, Зоэ лишь изредка хихикала.       Сейчас мы ужинаем. Где? В машине. Чем? Чем-то странным, но довольно вкусным. В принципе, для меня не имеет значения, где и чем. Главное – с кем.       Хотя, переменная «где» имеет значение. На том самом месте. Небольшой обзорной площадке, с которой открывается впечатляющий вид на ночной город. Я приводил сюда Ханджи и раньше, но от этого «раньше» в голове осталась лишь пустота. — Какие ожидания от грядущей поездки? — Точно не пить, нет. Мне кажется, чем ближе к выпускному, тем больше алкоголя оказывается вокруг. Скоро День рождения Энни, и я очень надеюсь, что это будет посиделка с чаем, тортом и… настольными играми? — Боже, ты точно родилась в двухтысячном? — Ты имеешь что-то против карт? — Против карт – ничего. Все остальные виды игр я терпеть не могу. — Кстати, ты не говорил об этом, когда мы были, — небольшое промедление, окончание фразы очевидно, — в отношениях.       Тяжесть сказанного чувствуется даже на расстоянии. Ханджи старается не показывать вида. — Наверняка есть что-то такое, что знаешь только ты. — Так сразу и не припомнить, но я была приятно удивлена твоему, это может прозвучать несколько неловко в имеющихся обстоятельствах, — Зоэ опустошает стаканчик с кофе, — твоему рвению к отлизу. — О, ну, скорее всего это работало только с тобой, — я отвечаю без капли смущения. Всё внимание обращено к браслету на руке четырёхглазой. — Раньше я не замечал за собой подобного.       В попытках вспомнить что-либо я полез не только в фотоплёнку, но и в банковскую историю. Транзакция в семьдесят тысяч не просто удивила, но и заставила прокашляться, лишний раз ущипнув себя за руку. Как бы банально ни прозвучало, но деньги не являются проблемой. Всё же спортсмены достойного уровня имеют аналогичный доход. Проблема лишь в том, что импульс с четырьмя нулями не заставил мою память хоть немного поднапрячься.  — Ты помнишь?.. — естественно, Ханджи не могла не заметить моего пристального взгляда. — Прости, — я поджимаю губы, качая головой. — Тебе идёт. Очень.       Зоэ протягивает руку, давая возможность рассмотреть украшение чуть ближе. Лишь редкие огни панели управления озаряют россыпь камней. Браслет сильно отпрядает от кисти, крепление цепляется за первую застёжку. Ханджи действительно сильно потеряла в весе. Мне хочется спросить её о самочувствии, о лекарствах, о сне, об отношениях с едой. Обо всём, что разрушили мои слова и поступки.       Ладонь касается кисти. Нежная и холодная кожа. — Ты замёрзла? — Я часто мёрзну. Особенно, — она запинается, — сейчас. — Но ты, как бы это правильнее выразить… — Я ем. И нет, я не вызываю рвоту самостоятельно. Меня просто тошнит, но за последние пару дней без прецедентов. Сплю в большинстве своём хреново, но стараюсь хотя бы подходами собрать восемь часов. Что-то ещё? — Лекарства? — начинает напоминать интервью на приёме врача. — Здесь, — очередная пауза, — здесь немного проблематично. Стараюсь придерживаться схемы, но так как в моей жизни трава и алкоголь относительно частые гости, я пропускаю некоторые приёмы таблеток. Только отчитывать меня не нужно, для этого есть родители. — Но ты больше не видишь?.. — я избегаю слова «галлюцинации» и «сестра», чувствуя, что это место на льду ещё тоньше того, на котором мы сейчас.       Зоэ хмурится. И усмехается. И улыбается. — Отвезёшь меня домой?

***

      Трогающая за душу попса, запах алкоголя, табака и сладких духов. Спасибо, что окна открыты и большая часть людей, судя по громкому хохоту и улюлюканью, на заднем дворе. Солнце давно село за горизонт, потому за освещение отвечает лэд-система.       Меня встречает Магнолия. С банкой пива, которое я на дух не переношу. И с Энни. Энни в роли одной из именинниц и вешалки, на которой виснет Изабель налакавшаяся похлеще всех присутствующих. На первый взгляд.       Завязывается какой-то разговор, где в качестве реплик будут вполне себе уместны «да, нет, наверное». Ведь поговорить хочется лишь с ним.       Мы проходим вглубь дома. Знакомые и не очень лица, среди которых пытаешься найти одно. С серыми глазами и хмурым видом, выдающим явное нежелание присутствовать здесь. Он пришёл ради Энни. Она единственная именинница, которая его интересует.       Несколько мартовских Дней рождения решили объединить и отпраздновать сегодня – двадцать первого марта. На торт и чай, без иронии, мы соберёмся более локальным кругом завтра. В день, когда наша своенравная и от того не менее любимая блондинка появилась на свет.       Подтягивая, чуть слезающее с груди, платье я опрокидываю первую стопку. Размениваться на напитки в количество оборотов до десяти нет настроения.       Хочется быстро, пьяно и ничего не помня на утро.       Вторая стопка и мне начинает казаться, что Аккерман ищет встречи неосознанно. Я вот вполне. Наши взгляды пересекаются. Ещё бы понимать хоть на сотую часть, что в них. Как бы пафосно не звучало – время замедляется. Пространство окутывает что-то на норвежском, что-то любимое и не подвергающееся переводу, но так подходящее к тому, чтобы описать возрождающиеся сейчас чувства.       Вспомнит ли он что-нибудь сегодня? Рад ли увидеть меня? Может, нам стоит поговорить в сотый раз? Сойтись на взаимных подколах и после разойтись по углам с грустной улыбкой на лице.       Стена. Грёбаная стена убивает всю кинематографичность момента. Теперь перед глазами какая-то парочка, передающая друг другу миллионы бактерий. Фу. Тоже так хочу.       Третья стопка и я готова переспать с ним, совсем позабыв, что категорично отмела подобную идею буквально три стопки назад. Почему? Надеюсь, в разъяснении нуждается.       Но я ведь ничего не потеряю, если пересплю с Аккерманом, верно? Всё, что можно было, уже потеряно. Даже моя девственность, самоуважение и тысячи нервных клеток остались у этого гнома.       От четвёртой стопки меня отвёл косяк Чёрча. Как бы спорно это не звучало.       Мы с Фарланом скурили косяк, пока Магнолия поливала желудочным соком идеальный газон. Блондины удалились в одну из комнат двухэтажного особняка. Что до главного героя… мне кажется, что этот мудак по сей час проводит социальный опрос, ему только планшета с ручкой в руках не хватает. С кем за этот вечер он только не попиздел? Со мной. — Р-ребят! — высокий кудрявый и, признаю, довольно миловидный, парень присаживается на газон рядом с нами. Даже не присаживается. Мне кажется, он просто в ногах запутался. — Есть о-о-отпадный варик, — заикается он. Прищурив глаза, я пытаюсь отгадать, какую наркоту нам попытаются втюхать на этот раз. — Чел, — Чёрч мотает головой из стороны в сторону, — пиздуй ка ты отсюда, окей? Никакой химии, понимаешь? Только чистая травка. Без синтетики. — Не, бро. Немного другая тема. Послушай… — Ладно, вы тут поболтайте, а я схожу обоссусь. Не думаю, что прелестный газон выдержит столько… э-э-э, столько химических элементов, — я улыбаюсь, окидывая подругу снисходительным взглядом. Моя няшечка-вкусняшечка нажралась в стельку и теперь валяется под кустами. — Она уснула, кажется. Отнесите её в дом, окей. А то она сдохнет от переохлаждения.       Не дожидаясь ответа, я тащусь в сторону уборной. Тащусь так, будто знаю, где она вообще находится. В голове рисую несколько вариантов развития событий, которые могут произойти при обнаружении мною туалета. Первый будет самым поганым: коротышка сосётся с одной из своих бывших (как хорошо, что пьяной я не подвергаю этот вариант рефлексии). Второй… — Как же похуй, — меня интересует только первый вариант. То ли хочется проверить, пробьёт меня на эмоции после такой крышесносной травы хоть что-нибудь, то ли эмоциональных заскоков давно не было. Примерно сутки. Или двое.       Второй вариант, кстати, просто про пописать. Спокойно. И желательно на чистом троне. — Ханджи, — грубая хватка, но такой нежный голос. Ещё и с хрипотцой. Сейчас на месте обоссусь. — М-м-м, чё тебе? Я писать хочу. Если тоже хочешь, то можем пописать вместе, — приподнимая брови и утыкаясь взглядом будто в пустоту, отвечаю я. — Не смотри на меня такой унылой и злой рожей, Аккерман. Это я тут должна быть в депрессии. — У тебя зрачки размером с пуговицы… — Да?! Так это от большой любви, милый, — я восторженно перебиваю коротышку. — Тц, — грубее прежнего Леви тянет меня на себя, — взгляд стеклянный и лицо бледнее порошка. — Чё серьёзно? — хихикая, начинаю я. — Тебе под силу сделать его кра-а-асным. Но сначала мне нужно пописать. Очень нужно, — язык заметно заплетается. Духота в помещении делает своё дело.       Захлопнув дверь перед носом Аккермана, я первым делом открываю окно и поражаюсь чистоте туалета. Ни следов рвоты, ни обоссанного ободка, ни других признаков пьяного присутствия. — Никогда тебя не покину, никогда не унижу. Никогда не убегу от тебя и никогда не брошу. Никогда не заставлю плакать, никогда не скажу «прощай». Никогда не совру и не сделаю тебе больно, — я завываю вместе с Риком Эстли, исполняющим один из своих хитов в доме какого-то именинника.       К сожалению, провести остаток ночи на унитазе никак нельзя. Ноги затекут. Пора пригласить Аккермана на сортирный разговор. — Я закончила. Заходи, — неповоротливо и как-то неуклюже я открываю дверь. Ну, как открываю, пинаю, не рассчитав силы. — С-сука, — ой-ой, кажется лицо Леви Аккермана встретилось с дверью. — Ханджи, блять. — Чёрт, не нужно стоять прямо за дверью и подслушивать, — я касаюсь плеча коротышки, заводя в уборную. — Дай посмотрю.       Тихое «всё нормально». Моя ладонь до сих пор на его плече. Мы неосознанно меняемся местами. Я присаживаюсь на тумбу, притягивая Леви ближе. Аккуратно провожу пальцами по подбородку стараясь не касаться места удара. Всё снова становится таким медленным и смазанным. В мыслях точно засел кто-то с пультом. Засел и начал щёлкать, сменяя кадры трагичной истории любви в голове друг за другом. На них наше первое прикосновение, танец, поцелуй, постель.       Ладонь скользит по шее. Его кожа такая горячая. Единственное, чего я хочу в этот момент – прижаться к Аккерману и забрать частичку этого тепла.       Я не помню, когда мы последний раз обнимались как пара.

«— Помнишь»

      Я не помню, как… я ничего не помню. Ничего. Я хочу забыть всё также, как это сделал ты, Леви. Я хочу провалиться во мглу, как это сделал ты. Хочу выйти оттуда белым листом, на котором нет нашей истории. Нет и не было. — Т-ты, — дрожащий голос, я упираю взгляд в пол, — ты можешь… — Ханджи, — тепло. Он вовлекает меня в такие родные объятия. Прижимает к груди. Тепло, по которому я скучала бесконечное количество дней и недель. Оно здесь, рядом. Он здесь. Рядом. Кажется, я готова разрыдаться. — Ханджи, — голос Аккермана предательски дрожит. Я чувствую, как в глазах неспешно собираются слёзы. Всхлипываю, содрогаюсь, — обещай. Обещай, если я всё вспомню, ты никогда не притронешься к наркотикам, даже самым безобидным. — Но я не, — на лице застывает удивление. Сказанное вызывает противоречивые эмоции. И вот былая теплота сменяется обжигающим холодом. Он считает, что я употребляю?.. — Знаешь, я даже оправдываться не буду. Если ты считаешь меня наркоманкой, то зачем вообще пытаться что-то вспомнить?! Кому нужна девушка наркоманка? Неужто такому чертовски правильному как ты? — Боже, Ханджи, нет. Я не это имел в виду, абсолютно. Речь о траве. Да и как я могу утверждать то, чего не знаю? Как могу думать о тебе настолько низко, после всего того, что ты пережила? Когда причиной пережитого являюсь я. Мы можем продолжить собачиться, неправильно понимать друг друга, строить догадки, додумывать или можем хотя бы попробовать… Попробовать, — коротышка утыкается лбом в моё плечо, упираясь ладонями по обе стороны бёдер. Рваное дыхание, еле уловимый аромат голубики и капелька пота, скатывающаяся по шее. И незаконченное предложение, смысл которого понятен нам обоим.       Закрывшись в прохладном помещении на втором этаже дома, я молчала порядка десяти минут в попытке привести мысли в порядок. Трава начала отпускать. — У тебя есть жвачка? — немое «да» в виде броска упаковки мятных подушечек. — Спасибо.       Вода, мята и свежий воздух отлично работают сообща. Сознание становится более ясным. Я продолжаю наблюдать за месяцем на звёздном небе. Леви так и не вспомнил, как мы наблюдали Млечный Путь в пригороде Нью-Йорка. — Ты можешь сказать что-то, способное помочь мне вспомнить? — он внезапно оказывается рядом, настолько близко, что я вынуждена сесть. — Ханджи.       Досада и отчаяние в его голосе передаются и мне. Боль, притуплённая остатками травы. Аккерман выдыхает, утыкаясь лбом в моё плечо. Он делает первый шаг. Помоги ему. — Я правда не знаю, что сказать, Леви… н-но, — это «но» отзывается и коротышка вновь смотрит на меня. — Первый раз я поцеловала тебя так, — рука ложится на шею парня, я оставляю поцелуй на уголке его губ.       Мы всё также близко. Его губы напротив моих, горячее дыхание. Аккерман, словно спрашивая разрешения, мягко кладёт одну ладонь на мою талию. Вторая ложится на внутреннюю сторону бедра, я сглатываю. Бельё мокнет, его рука скользит вверх и останавливается, заставляя меня развести ноги в стороны.       Он всё ближе. Не прижимается и продолжает ждать немого разрешения, но я лишь стыдливо отвожу взгляд и чувствую, как кровь приливает к щекам. Как выделяется смазка и как внизу всё начинает изнывать. — А второй? — его губы на уголке моих, Аккерман выдыхает. Теперь я точно не бледнее порошка. Кажется, всё пылает огнём и вот-вот комната окрасится в алый.       Его губы на моей щеке.       Губы на моей шее.       На кончике носа.       На подбородке. — Каким был второй, Ханджи? Бога ради, скажи, каким был второй, — он словно на грани отчаяния. Поцелуи такие трепетные и торопливые, словно Аккерман пытается нащупать с помощью них воспоминания, — Ханджи, не молчи.       Его бёдра прижимаются к моей промежности практически вплотную, не давая ни малейшего шанса на отступление. — Ты точно закрыл дверь? — шёпотом отвечаю я и сдаюсь. — Есть резинка? — Леви кивает на каждый из поставленных вопросов. — Второй раз ты поцеловал меня в губы. Это было на нашем первом свидании.       Он целует меня сейчас. Не выжидая какого-то подходящего момента, мы углубляем поцелуй. Коротышка придвигает меня так, чтобы я упёрлась в его пах. Неумолимое желание просит стащить с него чёртовы брюки. — Я скучала, — выдыхая ему в губы, шепчу я.       Не дожидаясь реакции, продолжаю поцелуй. Слишком много времени прошло с последнего. Я соскучилась, не на шутку. На столько, что готова сесть на член Аккермана прямо здесь.       Какая же она беспринципная.       Что ж, похуй.       Звон бляшки ремня, я наспех расстёгиваю его. Одна ладонь парня проникает под подол платья, сжимая ягодицу. Вторая пытается побороть молнию. — Думаю, я тоже. Поехали ко мне. Не хочу, чтобы всё случилось здесь. — Ты редко приводишь девушек к себе в спальню, — прикладывая ладонь к его щеке, я пытаюсь найти во взгляде любовь или намёк на последнюю. — Знаю.       Мы покидаем дом держась за руки. Чувства внутри высвобождаются. Они не подавляются алкоголем или никотином. Они готовы заявить о себе.       Аккерман не пил вовсе. Все те действия и слова, которые ведут нас к постели сейчас не являются пьяным порывом с его стороны.       Поцелуи продолжаются – стоит шагнуть за порог дома. Коротышка прижимает меня к ближайшей стене. Жадный и влажный поцелуй, перерастающий в засос, остаётся на шее. Следом ещё один. И ещё. «— Вспомни. Хотя бы одно мгновение, проведённое нами в этом доме. В твоей спальне. Пожалуйста», — отчаянье, ведомое упованием на лучшее. Тандем двух противоположностей, танцующих на пепле нашей любви.        Я буду твоей надеждой, Аккерман. Заставлю вспомнить всё. Протащу через каждый этап наших отношений. Проглочу обиду и сожгу эту чёртову гордость.       …только сжигать нечего. Я бы не оказалась здесь, будь у меня хоть капля самоуважения.

Утро

      Я просыпаюсь, моментально осознавая – это спальня коротышки. Я не голая. Трусы на месте. Вместо платья та самая, пострадавшая от вина футболка Стасси. Видимо, оставил на память. — Леви? — я осторожно выглядываю в коридор. Желания встретить кого-то из домочадцев в таком виде – нет. Комната Изабель пустует.       Только серый диван на первом этаже занят. Наполненная светом гостиная не мешает сну Аккермана. Так было всегда. Ему не нужна гробовая тишина и шторы с затемнением. В этом есть свои прелести. Одна из них – солнечные лучи, блуждающие по обнажённой спине и рукам. Я бы тоже хотела вот так скользить ладонью по его коже, обрисовывая каждую мышцу и проводя пальцами по выступающим венам на предплечьях. — Нравится? — хриплый голос и сонный прищур добавляют влаги нижнему белью. Я краснею пуще прежнего, беспомощно прикладывая ладони к щекам и озираясь по сторонам. Краснею наперёд, ведь знаю, стоит коротышке перевернутся на спину и отвести взгляд от утреннего стояка будет крайне сложно. — Очкастая? — Мы не переспали? — доброе утро я всегда успею сказать. — Нет, — копна тёмных растрёпанных волос оказывается на подушке, стоит владельцу сменить позу. Теперь мне не особо интересен ответ. Мне интересен только этот, дьявольски горячий, козёл. — Я дал тебе лёгкое снотворное под видом полисорба, затем сделал вид, что ушёл за презервативами и дождался, пока ты уснёшь. — Ты спал на диване? — нужно же как-то поддерживать беседу, пока я бесстыдно пялюсь. Интересно, людям с косоглазием… впрочем, не важно. — Как видишь. Думаю, последним человеком, которого ты бы хотела увидеть с похмелья на второй половине кровати был бы я. — Ну ты прям джентльмен, Аккерман. — Как мне сохранить этот статус? — Дать мне штаны и приготовить что-нибудь пожрать, потому что я хочу не просто есть, я хочу жрать… — взгляд цепляется за бумагу, небрежно валяющуюся на полу. Я удивлённо изгибаю бровь, — это… Это чё? Боже мой, Аккерман, можно же было сразу выкинуть обдроченные салфетки, — парень усмехается, даже не пытаясь скрыть следы преступления. — Какой ужас, ты уложил меня спать и пошел дрочить. Ещё и на меня, сто процентов. Ты ведь наверняка и руки не помыл после этого, да? Всё, можешь не готовить мне завтрак. — Боюсь, тебе первой придётся подать мне штаны.