Vae victis

      Дорогой мой Олаф, я рад, что ты жив! Столько раз за свою жизнь я играл в прятки со смертью, и, кажется, победил. Ты сделал для меня больше, чем думал. Когда ты «всего лишь» упомянул меня, как человека, что собирал самые горячие материалы прямо с передовой, ты не позволил тому болвану Вольфу забрать всю славу себе. Сейчас я могу смело сказать, что этот паразит хотел, чтобы я таскал ему каштаны из огня. Он, донесший на меня в Гестапо, считал, что я должен быть благодарен ему за то, что он не сказал им (гестаповцам) «кое-что ещё».       Благодарным? Серьёзно? За то, что он сломал мне карьеру? За то, что я, в отличие от солдат, бегал по окопам без оружия? За то, что обыскивал трупы в поисках чего-то ценного, что пригодилось бы мне и ему? Сегодня то, что солдат накарябал на портсигаре за минуту до смерти, становится важным историческим документом. Можешь себе представить, каково это — найти донесение у подстреленного русским снайпером курьера, когда вокруг — только степи и снег? Это ведь был ещё ноябрь, укрыться негде, вокруг только степь и этот проклятый восточный ветер, пробиравший меня до костей! Бьюсь об заклад — настолько холодно мне не было даже во время снежных бурь в Альпах. Сухой, пронизывающий насквозь вихрь, сводил меня с ума. Я как будто сам оказался там, среди солдат Паулюса, тщетно ждавших спасения.       Это совсем не похоже на то, что я видел во Франции. Ты ведь тоже был там. Ты видел, как мы куражились над французами, и видел наверняка нашего старого знакомого — Михи Вайсса, тогда ещё взводного. Он коротким прыжком захватил вражеский опорник. Там был целый батальон, а дрогнули они от первого же удара. Всё благодаря их ротному Краусу, который просто пустил вперёд арьергард, а правое крыло перемешал с левым. Французы решили, что наших намного больше и драпанули так, что только пятки сверкали. За это Вайсс и получил второй крест. Он потом уже весело гнал французов, приговаривая набившее оскомину: «Боши заплатят за всё. Потом догонят и ещё раз заплатят».       Командиры спустили ему и то, что он самовольно приказал прогнать пленных через строй с собаками. Мы видели это всё и заливисто хохотали над тем, как французы один за другим бегут, боясь свернуть хоть на шаг влево, или вправо. Ты мне тогда сказал, что такому самое место в зондеркоманде. Глядя на его послужной список, я теперь понимаю, что ты был прав. А тогда легкомысленно заявил, что нужно простить ему радость от победы.       Вот так, теперь он вышел сухим из воды. Раскаяния нет, сожаления — тоже. Как и у того болвана Вольфа. Сейчас он сидит в отделении СЕПГ, я ведь встретил его, не удержался и спросил, не щёлкнуло ли у него ничего, когда он пустил мою карьеру под откос. А он цинично улыбался, заявив, что я ещё «мал и глуп». Мне хотелось дать ему в морду. Еле сдержался. Это единственное, что испортило моё впечатление о ГДР. А вот когда я увидел над Берлином флаг новообразованной ГДР, не удержался и отдал честь, сказав традиционное напутствие шахтёрам: «Счастливо выбраться»! Жаль, что русские не устроили что-то подобное в Австрии. Не умеют они выбирать союзников, вот как есть говорю: не умеют! Сдадут однажды всё, что с таким трудом и кровью завоевали, и останутся ни с чем.       Свои Нюрнбергские дневники я обязательно дам тебе почитать, как ты вернёшься в Вену. Уверяю, там есть, на что посмотреть, и теперь-то меня никто уже не забракует. Десять лет назад я услышал, что мой длинный язык доведёт меня или до Олимпа, или до эшафота. Второго я счастливо избежал. А первый путь, увы, будет долог. Наверное, я могу теперь смело повторить то, что обронил во время банкета. Тогда ещё люди или возлагали на фюрера свои надежды, или смеялись над ним.       Слыхано ли дело — одни считают его мессией, другие — антихристом, но никто — человеком!       Эта шутка мне тогда едва не стоила свободы, а то и жизни. Но я верю, что однажды история рассудит всех по справедливости. Хотя, глядя на Вольфа, или Вайсса, я понимаю, что надежды мои тщетны. Возможно, я просто в свои тридцать пять слишком много хочу, и действительно чего-то не понимаю. Считай меня наивным, или даже дураком, но люди ведь не могут жить без надежды. Ведь не может быть так, чтобы Фемида в борьбе с тем злом, что олицетворяют собой нацисты, потерпела бы вдруг такое сокрушительное поражение! Не верю я всей этой демагогии, что все будут найдены и наказаны. Иногда я думаю, что никогда ничего не будет по справедливости, и впадаю в отчаяние. Да и как не впасть — фашисты, не раскаявшиеся даже для галочки, вышли сухими из воды и неплохо поднялись, а простые люди, жертвы всеобщего безумия, сейчас перебиваются с хлеба на воду. Скажи, друг, справедливо ли это?       На этом я пока закончу. В надежде на скорый ответ, твой друг Феликс Гюнст. 27 октября 1949г.