На охоте

Дыхание перехватывало, кровь стучала в висках, а под ногами с треском разлетались переломленные ветки сосен и елей. Ускориться. Рывок. Иии… прыгай! Я оттолкнулась от поваленного ствола дуба и набросилась на настигнутую мною олениху. Животное пропахало боком по земле, и явпилась клыками в её шею, начав жадно глотать горячую кровь. К моменту, когда глаза оленихи стали закатываться, явился её спутник. Олень был настроен агрессивно, рыл копытом землю и выставил рога вперёд. Я отпрянула от самки и уставилась на него. Ну, она всё равно никуда не убежит, а самца надо куда-то деть. И не успела я приподняться для рывка, как его свалили на землю откуда-то сбоку из кустов. Поморгав и обработав ситуацию, я разглядела жадно причмокивавшего Париса, который придавливал оленя к ясеню. — Я тоже хотела. — с напускным укором сказала я. — Я поймаю тебе нового. — торопливо ответил муж, хлебая кровь животного. — Ты же пару минут назад себе медведя выловил, разве нет? — Он закончился. Я снова поморгала. Я конечно понимаю, что днём на работе Парис себе во многом отказывает с тех пор, как у него начались проблемы с печенью и появились признаки гастрита, но я как-то не думала, что он так оголодал. И что он такой жадный. Уже два ночи, мы на охоту вышли в одиннадцать. Он отжал у меня зайцев, лося, пару барсуков, я уже психанула и отправила его искать себе кого покрупнее, чтобы хоть немножко поесть самой. Так ведь нет — он залез в берлогу медведей, и через две минуты забрал моего оленя. Я села сбоку и стала наблюдать. Животное уже было без сознания, а Парис продолжал прижимать его к дереву, чтобы голова не мешала пить кровь. Парня слегка покачивало от каждого резкого движения, его грузное тело ходило ходуном. Он весь как-то раздулся, расширился. Округлился, особенно животик, из-за большого объёма выпитой крови. Парис был в джинсах и водолазке, что демонстрировала круглое брюшко во всём его великолепии. Нет, вернее, круглое раздувшееся брюшко. Вампир и без того упитанный настолько, что его худым представить очень сложно, а тут ещё и так объелся. Я подкралась сзади и обняла своего толстячка со спины, положив руки на большой животик. Ткань водолазки медленно, но уверенно начинала топорщиться и сбираться выше, намереваясь оголить низ пуза примерно до пупка. — Ты не лопнешь у меня? — спросила я, ухмыльнувшись и похлопав тугое брюшко. — Мхм. — отрицательно мотнул головой Парис, не отвлекаясь от трапезы, что близилась к концу. Живот под моими ладонями раздувался всё больше. Через минуту вампир оставил шею оленя в покое, отдышался, облизнулся, и упал на спину, держа с боков внушительное пузо. Я наклонилась над ним и вытерла капли крови с округленькой щёчки, а потом убрала волосы со лба. — Ох, ах упрел весь, так кушал активно. — Я всё. — тяжело вздохнул Парис и посмотрел на меня из-под полукприкрытых век. — Мерлин, ты такая красивая в свете луны. — А ты так окуглился в свете луны. — сказала я, оценивая масштаб. Погладила живот. — Тебя не тошнит? — Совсем нет. Мне хорошо. — он закрыл глаза и улыбнулся, раскинув руки в стороны и отдавая себя, в частности своё брюшко, в моё распоряжение. — Было так вкусно. — Боже мой, ты весь прямо шарик. Ты сможешь дойти до дома? — Неа. Я засну прямо здесь. — А утром встанет солнце. — Мне казалось, будет дождь. — Закат был красный. Значит, будет солнечно и жарко. Если твой желудок не справится с таким объёмом крови до четырёх, то ты сгоришь прямо здесь. Парис открыл глаза и блаженная улыбка пропала. — Вот блять! — А я говорила? — У меня от голода в голове что-то щёлкнуло, и мысли остановились. — Ладно, если что, я сделаю нам шалашик, и поспим прям тут. — Я люблю тебя. — И я тебя тоже, мой сладенький пончик. Едва я сказала, как водолазка, пав в битве с жирком, задралась до верха живота, обнажая пикантную округлость беззащитного и объевшегося Париса. Так как крови в нём сейчас было с избытком, он густо покраснел, а затем попытался одёрнуть ткань, но она не слушалась. — Ткань села. — пробубнил он. — Безусловно! — хихикнула я, обняв большое брюхо и любовно его оглаживая. — Мой Пари-и-ис. Мой сладенький, упитанный, откормленный. Мой то-о-олстенький. Мой беременный пончик. — Эй! — Мой не беременный, а просто толстенький пончик. Ох! — его животик задрожал и покрылся мурашками, когда я его поглаживала и старалась укрыть от порывов ветра. — Тебе холодно? — Немного. — Сейчас. — я склонилась над ним на четвереньках и прижалась к толстому брюшку своим, стараясь ни в коем разе не надавить, а то Париса вырвет. — Теплее? — Да, — простонал он, закатив глаза и закусив губу. — Мф, Мерлин, поёрзай на мне… да, вот так… придави меня немножко… — Нет. Тебя вырвет, или ты просто лопнешь. — Мерлин, боже, возьми меня здесь… трахни меня прям тут! — Я не пойму, ты опьянел что ли? — Может быть. Дорогая, ну пожалуйста, выеби меня! Я поцеловала его в шею, легонько прикусив клыками пухлый жирок, и погладила по щёчке. — Дома я тебя свяжу. — Да… — Буду капать воском на твоё прекрасное необъятное тело. — Боже, да! — А потом буду скакать на тебе, пока не сломается кровать! — Да, да, да!!! — А сейчас лежи и переваривай. — Д… стоп… ах ты, обломщица! — Ну да, сам разъелся, лежит полусонный, его и пригрей, и погладь, и трахни. Я-то ещё толком не ела. И… — я обернулась к оленихе. Её и след простыл. — И из-за тебя моя еда убежала. Парис грустно на меня посмотрел. — Я был голодный. — Да ты ж мой бедненький. — я чмокнула его в животик. — Я не упрекаю ведь по-настоящему. Я так, играюсь. — Вот из-за таких, как ты, у толстых людей и снижается самооценка. — Чего? — А всё! — Я смотрю, кто-то объелся и обнаглел совсем? — Да. И что ты мне сделаешь? — Слезу с тебя, и оставлю пузо на растерзание ветру. — Нет, стой, не надо! Я замёрзну! — Ну вот и решили. — Парис содрогнулся и взялся руками за толстое пузо. Закряхтел. — Что такое, сладенький мой? Колики? — Да… нгх, боже, зачем было так обжираться… ах! — Чшш, мой ты нежный мальчик, я здесь, сейчас поглажу, толстячок. — я стала гладить его тугой животик по часовой стрелке. Понемногу покалывание прошло, колики прекратились, и Парис успокаиваясь отдышался. — Кстати, ты ведь округлился, водолазка стала маловата, а джинсы разве нет? Тебе не давит разве? — Давит. — хныкнул Парис. — Они тесноваты в талии. Я помолчала. — Сладенький мой. — М? — Я тебя люблю. — И я тебя, сильно-пресильно. — Но у тебя нет талии. — Ну значит там, где она, теоретически, должна быть. Между грудью и попой. — Я у себя-то её через раз нахожу, думаешь, у тебя так сходу определю? — Чего её икать? вот она у тебя. — он взял меня за бока и довольно улыбнулся. — Моя пышечка. С ванилью. Я улыбнулась в ответ и стала ощупывать его бочка, ища дислокацию талии. Ну и так как она скрывалась за аппетитными складочками на плотных бочках, коих с каждой стороны было две, я резонно рассудила, что талия у Париса находится между первой и второй. Я легонько просунула руки между складок и взяла его вот так. — Мы нашли твою талию. — Ура, я не такой жирный. — заулыбался парень. — У меня новый вопрос. — Какой, любовь моя? — Каким образом джинсы могут быть тесноватыми тебе вот тут, — я немного качнула взятую область, и по жирку прошлась волна, — если джинсы у тебя здесь? — я положила руку на самый низ живота и спустилась к ткани, которая если где и жала, то только на бёдрах. Вампир смутился. — Мне казалось, они недалеко от талии. — Ну как тебе сказать… — Я в унынии. — Мой маленький кругленький пончик. — Мерлин, скажи моё любимое. — Ты уймёшься уже сегодня, или нет? — Ну скажи моё любимое. Ну дорогая, скажи Закатив глаза с наигранным недовольством, я наклонилась к его уху и прошептала: — Ты толстый, жирный, огромный и аппетитный шашлычок, который я однажды запеку в духовке и съем. Люблю тебя, Парис. Вместе с твоими формами люблю, мой пышный грузный мальчик. Он зарделся и пискнул: — Я тебя обожаю.