•••

Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.       Иронично ли? Её тоже не стало двадцать седьмого октября. Повторила за сестрой.       Год назад они встретили первый снег вместе, сидя в кабинете госпожи Пак. Сейчас кажется, что тогда жизнь была не такой уж и плохой. По крайней мере, Джиюн оставалась жива. Сидела рядом. Дышала рядом. Улыбалась, злилась. А теперь он может только у могилы стоять и вспоминать. И встречать первый снег с надгробной плитой.       Слева внезапно раздаются шаги, нарушая тишину. Сонхва хмурится: знает, что в такую рань сюда приходит только он. Оторвав взгляд от серого камня, поворачивает голову в сторону и теперь удивлённо приподнимает брови — навстречу, держа в зубах слегка дымящуюся сигарету, направляется Дин. Сонхва невольно выпрямляет спину, следя за каждым его движением.       Он наконец останавливается, оставляя между ними расстояние в три шага. Кажется, будто упирается в какой-то барьер и не может двинуться дальше. Но Сонхва, в общем-то, не возражает. За этот год изменилось многое, и подпустить Дина ближе — выше его сил. В груди всё скручивает от одной лишь мысли, и становится хуже, когда он вспоминает, что прежде Дин был его самым близким другом.       Поднявшийся ветер выбивает чёрную чёлку из-за уха, и та падает на лоб, но Сонхва не обращает внимания. Лишь ловит себя на том, что уже привык, что его волосы вновь тёмные. Перестал ведь краситься, после того как ушёл из индустрии. Смысл пропал.       Они отворачиваются одновременно, устремляют взгляды на могилу. Ничего не говорят, словно боясь разбить хрупкую тишину. Или им просто больше нечего сказать друг другу. Какие только слова и вопросы ни лезут в голову — всё не то. Пусто. Не к месту. Бессмысленно.       Сонхва, наверное, не может Дина простить. Он всегда знал, по крайней мере догадывался, что тот вовлечён во все тёмные дела и в курсе, куда лезла Джиюн. Только не сделал ровным счётом ничего. Хотя называл себя её другом. Однако даже не постарался оградить её от всего. А теперь от неё остались лишь серая могила и цветные воспоминания.       А Дин не может объяснить, что пытался. Пытался не впутывать, пытался защитить, пытался отговорить. Да только ж разве она слушала? Была так упряма, что ему порой хотелось взвыть от отчаяния. Поэтому перестал ограждать её от всего, а стал помогать. Так он хотя бы мог контролировать ситуацию.       Правда, облажался в самый последний момент. Не уследил. Не разгадал вовремя, кто крыса. Так что понимает отношение Сонхва к нему. И сам себя вряд ли когда-то простит.       Они вновь смотрят друг на друга, встречаются взглядами. И говорить что-либо вслух нет необходимости — один и так понимает, что хочет сказать другой.       Сонхва слегка сводит брови, отражая внутренние переживания и боль.       «Ты мог её спасти».       Лицо Дина остаётся непроницаемым, лишь в глубине глаз оседает печаль.       «Не мог».       Больше им действительно нечего друг другу сказать. Постояв без движения ещё несколько секунд, они отводят взгляды, разворачиваются и уходят в разные стороны.       Кладбище пустеет вновь, и только снег продолжает падать.