Часть 1

Хэнк ломается на белых носочках. «У меня есть выбор» — так он себе говорит. «Я сделал то, что должен был, и больше не обязан ничем» — вот что он повторяет раз за разом. И, наконец: «Андроид сумеет о себе позаботиться». Позаботится он. Как же. Когда Хэнк возвращается домой, то видит его сидящим на столе. Шестидесятый смотрит в окно, болтая ногами без обуви, в белоснежных хлопковых носочках. Из великоватых шорт торчат острые мальчишечьи коленки, а футболка с весёлым принтом совершенно не вяжется с выражением его лица — сжатые губы, складка между бровей, прищуренные глаза… Хэнк вглядывается в незнакомые черты, и время словно бы останавливается. Всё замирает: и тёплые лучи солнца, рисующие контражуром изящный профиль, и танцующие в воздухе пылинки, и сам Шестидесятый, и стрелка на часах. В груди что-то обрывается, перед глазами плывёт, приходится вцепиться в косяк двери до побелевших костяшек, лишь бы не упасть. Мальчик перед ним не похож на Коула, но и на Коннора тоже, хотя, выбирая корпус в подвале у странного барыги, Хэнк предпочёл темноглазого и темноволосого парнишку. Он сам не в силах объяснить почему. Может, андроиду будет легче привыкнуть к новому телу? Может, так будет легче ему самому? Ощущение дежавю накатывает как цунами. В фильмах показывают, что город накрывает огромная волна, раз — и всё, но на деле это не так. Вода прибывает постепенно, уровень её растёт, и поток становится быстрее чем дальше, тем больше, пока не обретает мощь стихии. Хэнк знает, он видел по телевизору. Вот и сейчас дежавю набирает максимальную силу медленно, но неуклонно, утягивая его в водоворот воспоминаний, которых никогда не было. Коул не носил белые носки. Кажется... Время стирает детали, поэтому Хэнк и завёл привычку смотреть на фото сына каждый день. Тогда он думал, а вдруг наступит миг, через год, два или десять, и он забудет, какого цвета у Коула глаза? Теперь такого точно не случится. Образ давно впечатался в сознание так крепко, что его не вытравить самым крепким виски. Насчёт белых носков Хэнк совсем не уверен, но сын никогда не сидел на столе. И выражения лица такого у него не было. Впрочем, если бы его мальчик смог бы воскреснуть, как этот, кто знает, какое у него было бы лицо… — Ну что? — спрашивает Шестидесятый. Называть его Коннором Хэнк не хочет даже в мыслях. — Всё готово, — собственные губы произносят слова, но сознание притормаживает. — Документы у меня. В этом теле тебя не узнают. Я… кхм… выбрал тебе имя. Времени было мало и… В общем, надеюсь, оно понравится. Шестидесятый перестаёт болтать ногами. Замирает. Спрашивает: — Какое? — Роберт. Он склоняет голову набок. Выражение его лица точно такое же, как бывало у Коннора, когда тот анализировал улики. — Я думал, ты выберешь что-то вроде Конрада или Кэвина. Рад, что ошибся. Роберт — хорошее имя. Шестидесятый спрыгивает со стола. Пол грязный, в собачьей шерсти и пыли, но мальчишка опускает стопы прямо поверх сандалий. Наклоняется, ловко засовывает одну ногу в обувь и пытается застегнуть ремешок. Пальцы плохо его слушаются, застёжка никак не поддаётся, и тогда поддаётся Хэнк. Он делает три шага вперёд, сокращая расстояние до Шестидесятого, грузно опускается на одно колено и предлагает: — Я помогу? Шестидесятый молчит, и это можно считать согласием. По сравнению с огромными ручищами Хэнка детская ножка кажется совсем маленькой, и от нежности в груди снова щемит, но не болезненно, а иначе. Так, как, раньше казалось, уже и не будет никогда. — Надо откалибровать мелкую моторику, — словно извиняясь, произносит Шестидесятый. — Откалибруем, — охотно соглашается Хэнк. Он расправляется с застёжкой правой сандалии и приступает к левой. — Не думаю, что успею сделать это до пересечения границы. — Значит, закончим потом. Хэнк поднимает голову, чтобы встретить взгляд орехово-карих глаз. Шестидесятка молчит. Диода у него уже нет, но если был бы, то кружок, золотистый или даже красный, точно мельтешил бы на виске. — Ты решил ехать? А как же работа? Дом, собака? — Думаю, Сумо не будет против путешествия, он всегда любил кататься на машине. А нам как раз пора выходить, время идёт. Шестидесятый первым идёт к двери и распахивает её прямо в летний вечер. Он оглядывается, потому что человек медлит, и на миг лицо приобретает растерянное выражение, словно алгоритм действий завёл его в тупик. Он замирает на долю секунды, а потом на лице его расцветает робкая улыбка. Он протягивает руку. Он говорит: — Идём? И Хэнк обхватывает протянутую ладонь, позволяя Шестидесятому вести себя вперёд, в залитый солнцем двор, к чисто вымытой тачке и радостному, предвкушающему поездку Сумо, навстречу Канаде и будущему, где у них всё будет совсем иначе.