Часть 1

      — Вы опять увлеклись, — Кикё проверяет градусник и аккуратно касается ладонью горячего лба и щек Бьякуран, еще более бледных, чем обычно — и без того всегда светлая кожа сейчас приобрела нездоровый, почти синюшный оттенок с красными болезненными пятнами на скулах, сиреневые глаза влажные и блестят — у Джессо все признаки лихорадки. — Это не идет на пользу вашему здоровью.       Впрочем, для Джессо это типичное состояние после медитации — Кикё хорошо понимает этот процесс, будучи единственным, кто допущен до него. Облако Марэ знает, что устанавливать связь с собственными версиями из параллельных миров — это сложное и энергозатратное занятие, а не развлечение. Знает, что Бьякуран иногда увлекается, если ищет какую-то важную информацию, и потом чувствует себя не слишком хорошо. Его задача совсем легкая — не допустить никого постороннего к Джессо, пока она в уязвимом положении, и обеспечить её всем необходимым после. Иногда она объедается сладким, чтобы восполнить потраченную энергию, иногда по несколько часов проводит в горячей ванне, иногда предпочитает иные способы справиться со стрессом. Кикё лишь нужно выяснить без прямых вопросов, которые Бьякуран не переносит в таком состоянии, что его босс захочет на это раз, и предоставить ей это. Лихорадка — это не симптом простуды иди гриппозного недомогания, а признак того, что несовершенный человеческий мозг Бьякуран нуждается в перезагрузке, чтобы переработать полученную информацию.       — Со мной все в полном порядке, — отмахивается Джессо, небрежно оттолкнув от себя чужую руку.       — Вы не выглядите так, будто все в порядке. Вам нужен отдых.       — А ты врач, что выписываешь мне назначения? — усмехается Бьякуран без злобы или сарказма, поднимая на Кикё взгляд сиреневых глаз: черные зрачки расширены, но по выражению её лица не похоже, что Бьякуран советы Кикё раздражают. Всё совсем наоборот — она играется.       — Нет, не врач. Но вы сами просили присутствовать меня, а не медика, значит считаете, что моей квалификации вполне достаточно, — Кикё растягивает губы в улыбке, подхватывая игру.       — Я позвала тебя, потому что врач мне не нужен, как и постельный режим. И ты тоже можешь идти.       — Позволю себе остаться, — Кикё и не подумал сдвинуться с места, Бьякуран вопросительно изгибает светлую бровь. — Если вы не будете заботиться о себе, то мне придется принять меры.       — Ого… как ты заговорил. Не боишься, что меры приму я?       — Грубость вас не красит, Бьякуран-сама, — усмехается Кикё, но вместо того, чтобы отступить, делает шаг ближе. — А вот меня вполне.       Бьякуран не успевает ничего возразить или не собирается возражать вовсе, лишь шумно выдыхает, когда оказывается ловко и в одно мгновение уложенной животом поперек мужских крепких бедер, а руки Кикё стремительно задирают подол её белого шелкового халата, под которым не обнаруживается нижнего белья. Медитация не требует обнажаться полностью — только верх, чтобы освободить крылья. Значит, Кикё всё правильно угадал — это спланированная акция.       — Сегодня вы поразительно капризны, — улыбается он, игриво проводя пальцами вверх по гладкой коже стройных, плотно сомкнутых вместе бедер, очерчивает линию небольших упругих ягодиц. Джессо пытается приподняться на локтях, но Кикё не дает — прижимает грудью к мягкой обивке такого же белоснежного, как и все в этой комнате, дивана, опустив ладонь между её лопаток.       — Уж не думаете ли вы, что это останется безнаказанным? — первый шлепок по беззащитным ягодицам звонкий, но легкий, для проверки реакции — никаких возражений в ответ не следует.       Если Бьякуран чего-то не хочется или её что-то по-настоящему раздражает, она не будет церемониться и сумеет кратко и доходчиво объяснить свою позицию так, что поймет даже самый тупой. Но сейчас это игра. Её игра может приобретать самые разнообразные формы, иногда даже такие. Джессо нравятся игры. Любые: веселые или серьезные, простые или сложные, детские и невинные или взрослые и опасные, даже смертельные игры. Эротические игры ей нравятся тоже. Кикё из всего разнообразия вариантов нравится лишь одна игра — под названием «Угадай, чего хочет Бьякуран». Нравится потому, что в этой игре он безусловный победитель. И ему плевать, как далеко Бьякуран может его завести, или насколько аморальными, а то и вовсе фатальными, будут последствия.       — Вы забыли наш уговор? Сомневаюсь, что у вас настолько короткая память, — следующий шлепок уже гораздо сильней — на бледной коже ярко вспыхивает отпечаток всей пятерни. Кикё медленно обводит контур пальцами, любуясь сочно-розовым оттенком прежде, чем оставить точно такой же идеально-симметричный отпечаток на другой упругой половинке. Джессо лишь тихо выдыхает, уткнувшись лицом в диванную подушку, напрягается, сжимая бедра плотней вместе, но через секунду расслабляется.       — Или вы забыли ваши собственные правила? Напомнить? — еще шлепок, сочный и горячий, от звука которого и самому становится приятно, и даже не один.       Воспитатель из Кикё вышел отменный — он умеет пользоваться самыми разными инструментами, в том числе и традиционными. Бьяукуран же непривычно-тихая, приходится прислушиваться, чтобы уловить сбившееся учащенное дыхание. Она лишь ерзает, то ли пытаясь уйти от очередного шлепка, то ли наоборот удобней подставиться, приподнимая бедра навстречу. Кикё ведет ладонь по ее спине между лопаток вверх, по шее, вплетает длинные пальцы в белые волосы на затылке, слегка их сжав и повернув голову девушки, прижав щекой к обивке дивана, не позволяя окончательно уйти в собственные ощущения и спрятаться — это важно. Видно, что лицо Джессо горит уже не из-за лихорадки — румянец на щеках насыщенный, соблазнительно-розовый, в тон ее ягодицам, ставшие мягкими и приятно-горячими, припухшие губы, которые до этого явно были закушены, приоткрылись и блестят от влаги. Кикё нравится то, что он видит, потому он, понизив голос, продолжает:       — В Мильфиоре никто не капризничает. Даже босс.       Звуки ритмичных шлепков твердой мужской ладони по нежным девичьим ягодицам и едва слышного горячего дыхания наполняют полумрак белоснежной комнаты бесконечно долго. О, Кикё совсем не жалеет ягодицы Джессо, вскоре заставляя их буквально пылать, а кожу приобрести насыщенный красный оттенок, несмотря на то, что не привык грубо обращаться с женщинами. Но это особый случай. Он уже почти не чувствует даже собственную ладонь, поймав нужный ритм и нужные реакции, когда тело на его бедрах окончательно расслабляется, становится таким податливым и мягким, с губ Джессо срывается приглушенный всхлип, а Кикё замечает, что по внутренней стороне её идеальных бедер струится прозрачная влага. Разгоряченные пальцы аккуратно ныряют меж бедер девушки, не встречая никакого сопротивления, медленно собирают влагу и устремляются вверх, вскоре касаясь самых нежных и интимных мест — здесь тоже удивительно горячо. Джессо вздрагивает, будто возвращаясь в реальность, но тут же приглашающе разводит бедра чуть шире, позволяя чужим пальцам беспрепятственно скользить по набухшим влажным лепесткам и между ними.       Однажды Кикё стал свидетелем любопытного разговора. Не потому что хотел подслушивать, а потому что выполнял некое срочное поручение, которое уже и не вспомнит, когда Бьякуран решила поболтать со старыми приятелями из университета, обсуждая скучные и неинтересные Хранителю Облака исследовательские дела. Бьякуран заговорила о том, что в недавних исследованиях физиологии мозга, в частности, миндалины, которая отвечает за первичную реакцию на стресс, ученые пришли к любопытному выводу, что миндалина будто отключается во время оргазма, тем самым прекращая стрессовую реакцию: "Если посмотреть с этой точки зрения, то выражение "сбросить напряжение" приобретает обоснованный научный смысл. Забавный анекдот, не так ли?". Кикё запомнил и принял к сведению — Бьякуран никогда не произносит вслух того, что не должно быть услышано, и уж тем более не забудет о чужом присутствии рядом.       Нежная девичья плоть приятно сочится влагой от медленных, но настойчивых прикосновений, пульсирует на кончиках пальцев. Кикё никуда не торопится, исследуя каждый миллиметр чувствительных розовых складок, игриво и будто дразня касается напряженного набухшего клитора, не давая получить все удовольствие сразу — ему некуда торопиться и не хочется грубо вторгаться внутрь, как сделали бы многие. Он наслаждается эстетикой момента просто касаться, просто наблюдать, проскальзывать в святая святых предмета своего поклонения. Кикё не воспринимает Бьякуран, как обычную женщину, не ищет в ней источник собственного эротического наслаждения, потому даже столь интимная игра не вызывает у него естественных физиологических реакций. Не то, чтобы он вовсе не интересуется женщинами — это не так. Но Бьякуран не похожа на обычную земную женщину. Её красота абсолютно нечеловеческая — словно сделана из холодного мрамора, изгибы тела словно умелая и кропотливая работа скульптора, совершенная в своей форме и порочная в своем содержании. Бьякуран выглядит так, будто вырвана из другого мира и по ошибке помещена в этот — совсем чужой для нее. Это не та женщина, которая может за секунду вскружить голову, заставить себя вожделеть или потерять рассудок от страсти. На Бьякуран можно лишь любоваться, как на искусно выполненную скульптуру, помещенную на алтарь, или поклоняться ей. Кикё поклоняется.       Дыхание Джессо уже не слышно, и лишь учащенное биение ее сердца, проникающее сквозь грудную клетку и тонкую шелковую ткань не дает усомниться, что она до сих пор находится в этом мире. Горячее естество внутри требовательно сжимает пальцы, ритмично пульсируя — Кикё намеренно касается самой чувствительной точки, настойчиво ее лаская, ощущая, как поджался плоский живот, наблюдая, как капля прозрачной влаги скатилась на пол, пачкая белоснежный мрамор, напрягся чувствительный бугорок под его пальцами. В какое-то мгновение Бьякуран вдруг напрягается всем телом, вскидывает бедра, поднимаясь на носочки, пытаясь уйти от прикосновений к ставшему невыносимо чувствительному месту, но от того прижимается разгоряченной плотью к чужой ладони лишь плотней, а затем обмякает. Некоторые девушки кончают громко, кто-то сопровождает этот момент стонами, некоторые слезами, кто-то извивается, кто-то кончает с очаровательным шумным вздохом — в общем, все демонстрируют непроизвольные реакции удовольствия земного человека. Джессо же кончает в абсолютной тишине. Будто ничто в этом мире не должно потревожить короткий миг её, и только её личного удовольствия. Даже собственное тело.       Бьякуран жуткая эгоистка в сексуальном вопросе. Потому что не видит в нём ни капли эротики, которая присуща только моментам близости мужчины и женщины или двух любящих сердец. Для неё это лишь способ "сбросить напряжение", который ничуть не хуже, но и не отличается от сладкого или горячей ванны. Бьякуран доверяет Кикё столь интимную сторону своей жизни потому что абсолютно уверена, знает и чувствует, что Кикё не воспринимает её как источник удовлетворения его физиологических потребностей или любовных переживаний. Она не ошиблась в своем выборе — Кикё принимает абсолютно любую её игру, никогда не задавая лишних вопросов и не пытаясь вникать, просто исполняя все, чего бы она ни захотела, не навязывая и не устанавливая свои правила. Потому Кикё никогда не перейдет определенные рамки, никогда не воспользуется моментом, никогда не сделает ничего лишнего, а только то, что нужно, даже если отдать ему полный контроль — и Джессо смело отдает контроль, испытывая огромное облегчение от простого отсутствия необходимости о чем-либо думать хотя бы несколько мгновений. * * *       Кикё осторожно укладывает спящую девушку в постель, на всякий случай, со всей своей педантичностью проверяет лоб и щеки, с которых сошел болезненный румянец, убеждаясь, что температура тела нормальная. Значит, все в порядке — Бьякуран вернется к работе через пару часов. Несколько минут медлит, прежде, чем развернется и покинет спальню прикрыв за собой дверь так, будто его никогда здесь не было. Он окидывает девушку задумчивым взглядом — Кикё никогда не понимал, что такого волнующего, очаровательного и поэтичного можно найти в спящем, и искал ответ на этот вопрос, пользуясь случаем. Он знаком с множеством романтичных метафор, но Бьякуран сейчас не похожа на прелестного ангела, только что сошедшего с небес, не похожа на прекрасное утреннее божество, пребывающее в безмятежности вечности, не похожа на невинного младенца, и даже с холодным трупом её не сравнить. Сейчас она похожа на... человека.