Часть 1

В этот день солнце на небе светило так ярко, что казалось, при долгом рассмотрении небесного светила можно ослепнуть. Лучи, яркие и острые пробирались в комнату. Щекотали его лицо, ласкали и успокаивали. Далеко, словно не в этом мире, не там, где он находится, пели птицы. Они щебетали, перелетали с ветки на ветку, в клювах держали червяков — обед для малышей-птенцов. Они, птенчики, уныло звали своих родителей, прыгали в гнездышках из веток и вот-вот, чудилось, вывалятся из крепостей на огромных, упирающихся в небо, столетних и мудрых дубах. Молчаливые деревья вились корнями по зеленой траве, пучками разросшейся вокруг высокой сетки. Железная стена тоже резала небо, и под вечер оно, неумолимо жаждующее перерыва, истекало красными разводами заката. Изрезанное небо тускнело, а на нем, как тысячи рассыпанных монет, сияли яркие звездочки-искорки. Ему нравилось наблюдать за миром вокруг, глядеть издали, не принимая участия в круговороте жизни, ловить сладкие запахи наступающей весны и думать, что время течет медленнее, чем струйка воды из крана, но быстрее порхания синекрылой бабочки. Оно, точно муха вокруг обеда, назойливо жужжит и кружится, напоминая о себе своим грязным нутром. Все же, мужчина не любил время, предпочитая отмерять жизнь так, как удобно ему самому. Неспешно и размеренно проживая свой век, можно научится и увидеть больше, почувствовать больше, и главное — не потерять себя. Поднявшись и внемля природе, он сделал короткую разминку. Вытянул руки вверх и улыбнулся слабому порыву ветра. Встал на носочки — спина захрустела, вся изогнулась. Тогда мужчина наклонился вниз и коснулся руками пола, принял стойку «ноги на ширине плеч, руки на пояс» и стал качаться то в один бок, то в другой. В голове при этом у него не было ничего. Счет «раз, два, три» и улыбка на лице словно бросали вызов сегодняшнему дню. Хотя, впрочем, что из себя представляет «сегодня»? Тот ли отрезок времени с пробуждения до предсонных ритуалов или нечто иное? С двенадцати ночи, когда луна в небе, не скрываемая облаками, освещает небольшой дворик, за которым любит наблюдать мужчина, до нового восхода её в самый центр бескрайнего океана над головой? Или же «сегодня» — это определенный промежуток дня? С обеда, предположим, до ужина? И когда заканчивалось «сегодня» наступало такое же, звенящее одиночеством и запахом весны, предрассветной дымкой и горечью табака «сегодня». Тогда, нельзя ли отрицать понятие «завтра», если оно существует только в этот, проживаемый им момент, когда мысли вдруг вагоном товарного поезда, мчатся вперед, не различая дороги в тумане. Значит, что существует только прошлое и настоящее. Прошлого отрицать нельзя, а будущее лишь в голове человека думающего, при чем думающего не слишком широко. Ведь широкомыслящая личность никогда не примет такого ёмкого понятие «завтра» или «через день», ограниченного одними только планами и ничем более. Ведь время — придумано людьми и для людей, а подобные вещи — это вопрос всегда спорный. После разминки следовало бы почитать. Но только взяв в руки по-библиотечному свежую книгу, только пальцы с короткими, но аккуратными ногтями успели коснуться мягкой обложки романа Джека Лондона, как дверь шумно открылась. Противный звук, с которым металл поддался чужим, совершенно гнусным, но без следов грязи рукам, (руки эти были выпачканы кровью, выглядели неопрятно и жирно), вынудил спокойного мужчину отложить свою книгу. Он мягко улыбнулся вошедшему, как улыбался каждому человеку. Считая, что покой внутренний заключается в покое окружающих, мужчина радушно и без какого-либо презрения относился к каждому человеку и нелюдю, который входили в его дом или жизнь. Он улыбался и лицом, и глазами, при этом казалось, что он, словно светится от чистоты своей души. У него не было ни страхов, ни сожалений, которые он мог бы понести тяжёлым камнем на своем сердце. Не было ни скорби, ни тоски, которую мог бы он, лишенный права быть человеком, оставить в этой комнате. В широкой груди мужчины билось настоящее, полное человечности сердце, будто бы он — Данко, готовый в любой момент вырвать его с тела и вознести над миром, погрузившимся во тьму. Вошедший чуть поколебался, затем нахмурил седые брови и кожа на лбу его сложилась в неприятные на вид складки. Тот чуть дрогнул, видимо, растопленный чуткой улыбкой. — Я заправлю постель. — Встав с кровати, мужчина стал напевать себе что-то под нос. Голос его глубокий и тихий, спокойный, как спокойны восседающие каменные статуи на площадях городов, как парящий по воздуху листик на беззветренном поле цветов. Ни одна мускула на его лице не дрогнула, хотя любой другой бы на его месте испугается и предпримет попытку бегства. Такой уж этот — человеческий мозг. Музыка, как он считал — самое прекрасное на свете, что мог придумать человек, верх его существа, ведь все до музыки и после неё создано убийствами или ради убийств. Нехитрые мелодии могли согреть или, наоборот, от них сердце падало в пятки. Переплетение звуков вызывало бескрайний спектр эмоций: от горячего возбуждения, до полной печали. Сам он никогда не играл ни на гитаре, ни на пианино, не держал в руках баян и не пробовал бить в такт по барабанам. Сотворять что-либо было для него чем-то похожим на сотворение мира, отдельного от этого, в котором жил он сам и потреблял музыку в невозможном для человека количестве. Искусство в смысле широком, под которым подразумевают картины и пьесы, музыку и фотографию, ни в каком роде не поддавалось созданию его руками. Он никогда не считал себя человеком интеллегентным, и в жизни прочел лишь две книги на немецком, несколько детективов, собрание сочинений Фрейда и порой, в минуты довольно скучные, тешил свой мозг Джеком Лондоном, иногда открывал Ницше. Он никогда не называл себя знатоком в музыке, хотя когда-то давно побывал на концерте Меркьюри и признавался, что слушал несколько пластинок Вивальди. Ему не нравится Моцарт, но он восхищался Чайковским. Он не любил жестокую музыку, хотя порой покупал кассеты с альбомами «Кисс». В общем, отношение его к культуре было таким же, как и у большинства людей его возраста. Таким же поверхностным и заурядным, как и он сам, и ещё тысячи таких же американцев как он. Застелив свою постель и не оставив ни единой складочки, мужчина положил на прикроватную тумбочку книгу. Провел по ней подушечками пальцев, затем в последний раз оглядел свою комнату, словно никогда сюда больше не вернется и вышел в след за пришедшим к нему человеком. Смыкался вокруг него черный коридор. Он вел в пустоту, вовсе не в неизвестность. Он знал, где окажется, как только за ним вновь захлопнется стальная дверь и знал, что произойдет потом. Но мужчина улыбался, а в его карих глазах сияла полная безмятежность и вечное счастье. Такие глаза обычно бывали у людей счастливых, но счастье, по сути, понятие растяжимое. Оно для каждого разное и все ещё особенное. Кто-то скажет, мол, счастье кроется в любви, а другой назовет его глупцом, посмеется громко и приторно-высокомерно, сквозь хохот выплевывая: «деньги.» Было бы у него больше времени, и мужчина обязательно бы спросил у каждого человека на планете, в чем заключается его счастье. Он сам не в силах был ответить, хотя знал, что счастье — это спокойствие. А то, как достичь этого спокойствия — это уже никак не сходится с понятием счастья. Мужчина назвал этот монолог внутри себя «проблема счастья и счастливых». Потому что счастье, если рассматривать вопрос детально — то, чего людям не хватает для удовлетворения всех их потребностей. Но, впрочем, эта тема, одна из нелюбимым им, возникала в бритой голове редко, ведь всё-таки, чем больше думаешь над неудобными для себя вопросами, тем больше эти вопросы неудобные. И, в конце концов, от них станет сложно дышать, они задушат бедного мыслителя и сломают прессом своей гротескности. В конце концов любого сожалеющего эти самые сожаления и задавят. Они — мужчина и человек, который пришел за ним (ему с виду было лет сорок — сорок пять, хотя он весь и поседел, истощился и стал совсем нехорошей наружности) дошли до конца коридора, остановившись напротив сырой и пахнущей гнилью двери. Пространство вокруг освещалось лишь лампочками, тусклыми и старыми. Их, должно быть, не меняли уже очень давно. Голые стены делали и без того унылый коридор у́же, теснее, и мужчина уже начал было задыхаться, лишенный света дня. Но ни одно из его опасений не оправдалось — дверь открылась, и в коридор просочилась полосочка света. Яркая, словно дорога луны на усыпанной песком прибрежной территории, она, как ниточка надежды, позволила ему вновь улыбнуться. Несколько других, ранее незнакомых ему людей, оглядели его с ног до головы, снисходительно криво и презрительно громко, так, что взгляд смог заменить все последующие слова из ртов, исказившихся в немой снисходительности. Мужчина их не слушал, переминался с ноги на ногу, робко покачивался, думая о весне и птицах за окном. Вдруг, прямо над самым ухом раздался резкий, сравнимый лишь с твердостью бетона голос: — У тебя есть право на последнее желание. Имей в виду, что ты не можешь просить невозможного. Мужчина снова одарил говорившего нежностью взгляда и с видом человека, прибывающего в самом лучшем расположении духа, скромно спросил: — А кофе…всего чашечка бы, растворимого и без сахара, достаточно выполнимая просьба? Вокруг послышался смех, режущий и выворачивающий. Так смеялись, когда глумились над беззащитным ребенком, избивая его. С таким звуком убийцы в фильмах нападали на свою жертву. Этот звук, противный и обезоруживающий, эхом разносился по изолированной комнате. Мужчине стало грустно и неуютно, но не потому что над ним стоял, как купол смерти, ужасающий смех, а потому что солнце не пробивалось сюда, в эту небольшую коморку. «Без солнышка, подумал он, совсем тоскливо. Мне бы только вдохнуть воздуха, да и помер бы где угодно.» Но любой умный человек понимал, что его-то точно не выпустят на солнце. Да и понятие «желание, которое можно исполнить» — слишком растяжимое. Желание на то и желание, чтоб бежать к нему, ломать преграды, выдернуть только пёрышко и снова лелеять в голове мысль, как бы словить всю птицу. Желание, как и любая мечта, должно быть недосягаемым, ведь только желая человек способен дотянуться до чего-то более важного, чем то, что успокаивает его в тяжёлые времена. Так что и печалится смысла не было, ведь как и другая эмоция или чувство, печаль лишь мешает тянуться вперед. — Кофе организуем. — Сказал молодой и прыткий офицер в форме. Он вскочил так же бойко, как и звучал его голос. Подошёл к небольшой стойке, тянущейся вдоль правой стены и стал, со знанием своего дела, готовить кофе. — Кофе это дело хорошее… Он ещё несколько раз сделал комплимент выбору мужчины, пока другие сидящие со значением молчали. Всё-таки можно молчать глупо, не зная чего бы добавить, молчать можно и стесняясь проронить лишнего или важного слова в ситуации неподходящей, а можно молчать как те офицеры — с важным, фазаньим видом, показывая все свое могущество одним только закрытым ртом. Наконец, молодой офицер с ярким взглядом протянул ему кофе. Мужчину усадили на ящик возле стены, подальше, разумеется, от двери, и он принялся в тишине пить. Никто ничего не говорил, теперь все показывали свою важность. Слышалось только довольное мычание его и порой выдохи, служащие для остужения горячего напитка. Прошло всего десять минут, а кружка была уже пуста. Его взяли под руку двое солдат. Старик, что его привел, поставил кружку с разводами на стойку и пошел следом за ними. Все вошли в узкую комнату с низким потолком и единственным предметом, стоящим посреди каменных стен. Мужчина и тогда не испугался. Он послушно дождался, пока его усядят на стул, а с его лица не сходила блаженная улыбка, полная безмятежного спокойствия. Он повернул голову на юношу и совсем стал похож на аморфное создание. — А кофе то, славное было. Спасибо, я ещё никогда не был так счастлив, как сегодня. Зафиксировав ремни на руках и ногах, самый молчаливый и грубый из всех офицеров, зафиксировал его голову в шлеме. В тот момент мужчина ощущал себя словно Наполеоном, героем в шлеме и плаще. Убедившись, что все плотно зафиксировано, другие люди покинули комнату. На прощание, приведший его сюда, кинул своему напарнику: — Безумец. И был таков. Он вышел, дверь снова заперлась, скрипнув, словно ей самой, этой несчастной двери, было неловко. Мужчина не чувствовал злобы или страха, он все ещё смотрел вперед гордо. Конечно, он понимал, что на его голове — вовсе не обмундирование завоевателя, и сидит он не на троне, а на электрическом стуле, но это не помешало ему чувствовать себя совершенно расслаблено. Он смотрел вперед, зная, что последним воспоминанием станет виновная во всем железная дверь. Пускай она не обладала разумом, но мужчина чувствовал, что она возложила на себя всю вину. Вину его, офицеров, стула. Ведь именно ею преграждали путь к побегу и свободу, к солнцу, яркому солнцу, светящему над зданием тюрьмы. «Я прожил уже долгую жизнь и ничего не способно напугать меня» — с этими словами он обнял свою дочурку и жену, прижал их к сердцу и вышел к полицейской машине два года назад, когда его арестовали. Он не бежал и не прятался, встретив свою судьбу так, как полагает встречать гостей. Он не пытался сражаться, всё время только непринуждённо смотрел глазами, смеялся ими же, не вызывая ни у кого недовольства. Его не любили и не ненавидили, он не был изгоем и не был авторитетом, он никого не бил и никто не бил его. Раздался разряд. Ток прошел по телу мужчины и уже не был способен сохранить ему жизнь. В его личном деле теперь стоял статус: «мертв» и ничто не могло воскресить безликого узника тюрьмы. Зазвинела шепотом тяжелая тишина, заурчала, поедая своих жертв. Она съедала офицеров и труп узника, молчаливая смерть в белом, приходящая после казни и уходящая в никуда. Тишина окутала их мраком сухого непонимания, воссела на электрическом троне и пустила свои корни по всему зданию. Утомленный ею офицер, чувствуя, как тишина пробирает его до дрожи в ногах, вдруг спросил, закуривая сигарету, как бы, чтоб показаться старше, но на деле он, как и многие юноши его возраста, терпеть не мог табак: — Кем он был? — Голос его не дрогнул, хотя кончики пальцев заметно дергались. — Важной шишкой. — Расплывчато объяснил старик и протянул руку в немой просьбе курева. — Боссом мафии. — Сухо кинул ему молчащий до этого и вышел из продолговатой комнаты со стеклом вместо стены. — Уже незачем интересоваться его прошлым или личностью. — Старший затянул в легкие табачный дым и посмотрел в потолок. Тишина отступила, темная и облаченная в костюм вечной спутницы смерти, она покинула комнату вместе с офицерами. Они забыли о кнопке подачи тока и о ней, о тишине, которая долго стояла ещё в ушах молодого солдата. Она наградила его медалью за отвагу, она же съедала его мозг по ночам уже потом, спустя много лет. Но пока что юноша, не знавший убийц с добрыми глазами и священников с кровавыми руками, долго смотрел на пустую кружку со следами кофе.