Часть 1

Льётся история мёдом — хмельным, дурманящим; пляшет в лампадках таинственный огонёк. Был-де когда-то в Колхиде искусный каменщик, чёрен лицом, неприветлив и одинок. Щедро обласканный деспотами и ханами, брёл от страны до страны — не чужой, не свой; в жёстких ладонях гранит обретал дыхание, кротко струился под пальцами, как живой. Жить бы ему припеваючи в людном городе, бражничать, выбившись в первые мастера, слыхом не слышать о распрях, нужде и холоде, кабы не царь, злобой высушенный тиран. Быстрый как ветер, снабжённый вином и слугами, на́рочный шлёт повеление в час зари: вытесать в сорок восходов из камня лунного самую-самую гордую из цариц. Каменщик взял в рудниках малахитной зелени, алым гранатом обильно смочил уста, выровнял кожу, размеренно, зло и медленно острым резцом за суставом скроил сустав, в бездну глазниц вживил зёрнышки тьмы и ониксов, зуброву кость наложил на овал лица, вытянул кудри из чёрной души разбойника, ядра миндалинок выманил у льстеца. Лунки ногтей — перламутр, привезённый с ярмарок, профиль одолжен у коршунов с южных гор, гибкость углов, сочетание мха и мрамора — вот отчего истукан твой красив и горд. Если б не я, четвертуют и не спохватятся, вслух проклянут и посетуют за глаза: россыпь морщинок, зазубрин, шероховатостей, позу и грацию — кто тебе подсказал? Это, мой мастер, не сказка, а только присказка, сказка начнётся лишь с сороковой зарёй: царственный идол, мерцающий взглядом искоса, дрогнет, качнётся, рассыплется и умрёт. Небо над плахой расплывчато-изумрудное; клёкот стервятников, вестников многих бед... что ж, не случись меня рядом в годину трудную, вряд ли бы люди прослышали о тебе.