Часть 12

— Дружище, вы же знаете Париж? — намекнул немец. — Знаю, — подтвердил Боэльдье, слегка подбрасывая пробку. — Но разве я могу считаться вашим другом? — Почему нет? — Я обманул вас, тогда, в лагере. Мы готовили побег, и ваши солдаты заявились к нам очень не вовремя. Они бы точно обнаружили веревки, но я соврал, дав «слово чести», что у нас нет ничего. — Вы исполняли долг, — пожал плечом фон Рауффенштайн. — Я торговал родовым именем. И вы поверили мне как дворянину. В благодарность я угрожал вам револьвером, обещал убить... — Да бросьте. Я простил ваши актерские этюды. — Я не заслуживаю этого. — Вы спасали ваших людей, Боэльдье. На вашем месте я поступил бы так же. Честь — важный принцип, но ценен он, прежде всего, тем, как его используют. В предательстве своих больше бесчестья, чем в искренности перед врагом. — Ну хорошо, — усмехнулся француз, оставив пробку на столе. — Что вы вообще во мне нашли, Рауффенштайн? — Все очень просто. Вынув монокль, немец неспешно протер его о рукав. — После моего... приземления меня списали все. Братья, которым не улыбалось оплачивать мои больничные счета. Несколько прекрасных дам, с которыми я не мог быть. Страна... которой я отдал годы службы. Все рухнуло в один момент. Сегодня вы влезаете в кабину «Фоккера» под объективами газетчиков. Завтра — неделями смотрите в один и тот же белый потолок. Врачи не знали, что со мной делать — и потому не делали ничего. В конце концов, мне это надоело, и я выписался. Братьев и дам я послал к черту; страна послала к черту меня, назначив комендантом в тыловой замок-тюрьму. Словом, я был ужасно одинок. Я умею держать лицо при плохой игре, и этого никто не замечал. Но я, кажется, перестал верить в людей. Когда в мой кабинет привели вас... я ждал, что вы окажетесь не лучше остальных. Будете изучать меня пытливым взглядом и показательно сочувствовать. — Мне было жаль вас, — сознался Боэльдье. — Но я не мог показать это на людях. — Пусть так, но вы обращались со мной, как раньше. Вас не волновало, где и почему я оказался. Не смущало, что я похож на мраморную статую и не всегда могу к вам повернуться. С вами я мог говорить обо всем; вы всегда слушали меня. Вы продолжали быть де Боэльдье, а я — фон Рауффенштайном. В какой-то момент я понял... что вы нужны мне. — Боюсь, я не достоин вашей дружбы, — произнес француз. — Боэльдье! Как старший офицер я вам приказываю прекратить. — Позвольте, старший офицер чего? — Германской имперской армии, черт побери! Расхохотавшись, Боэльдье хлопнул ладонью по столу. — Мы с вами безнадежны! Отто! Что вам нужно от Парижа?.. Фон Рауффенштайн взглянул на него с легким задором. — Скажите, где мы можем отдохнуть? Как офицеры. — Я знаю пару мест. С дамами или без? — Неважно. — Вы уверены? — На что вы намекаете? — повел бровью немец. — Но вам придется раздеваться. — И что? Приставка «фон» еще решает все. — Тогда не будем тянуть время. Кивнув, насколько получалось, фон Рауффенштайн поднялся на ноги. За ним последовал и Боэльдье. — Ваша трость... — Да черт с ней. Чуть усмехнувшись, Боэльдье повесил свою на руку и вставил в глаз монокль. Они пытливо оглядели друг друга — и, не сговариваясь, приложились к давно не существующим козырькам. FIN