Часть 1

             — Да не надо было…              Учиха увядал. Бледными, посиневшими от долгих страданий губами он вдыхал жизненно важный объем кислорода в свои убитые легкие, но всё равно впоследствии закашливался в нервном исступлении.              — Отвратительный вы пациент, Итачи-сан… Поменьше болтайте и побольше слушайтесь. Я вот придерживался инструкций и вон что вышло, — Хошигаки довольно оскалился, вытащив из-за широкой спины букетик красных маков. Их головки сонно клонились вниз, не подозревая о бесценном своем содержимом. Итачи проследил вялым взглядом за нескромным подарком, но сказал твердо:              — Можно мне уже умереть, Кисаме?              — ВСПОМНИ БРАТА! — Учиха явственно ощутил каждой своей косточкой, как содрогнулась пещера под рёвом его напарника, который не намерен был мириться с жестокостью судьбы. На секунду Итачи даже стало приятно, что кому-то не плевать на его жизнь. Он был так тронут заботой со стороны Кисаме, что нашел в себе силы на дрожащую улыбку в ответ. Только на секунду — после он, собравшись с тревожными мыслями о скорой встрече с Саске, вновь придал своему образу должный мученический вид.              — Не думал, что они и правда вырастут. Да вы прирожденный садовник, Хошигаки-сан, — поблагодарил Учиха своего напарника, который тут же расцвел лучше любого мака на их самодельной грядке.              — Надеюсь, из меня и врач отличный получится: в конце концов, морфий готов, но за идеально правильную дозировку не ручаюсь…              Итачи слабо кивнул, игнорируя прикосновение шприца к выбеленной коже. Ему станет лучше. Ему станет…              Внешний мир с его истеричными звуками исчез, сошел в небытие. Итачи откинулся на каменную стену, даже не почувствовав тупой толчок затылком. Пропажа хронической боли опьяняла.              — Итачи! Итачи-сан, слышите меня?.. Да ну аккуратнее! Разобьете же башку, что мне потом с вами делать…              — Спасибо, Кисаме. Я… так тебе… благодарен. — Учиха повалился на бок, испустив счастливый вздох. — Я ничего не чувствую. Я так хотел ничего не чувствовать! С двенадцати лет…              И провалился в сон, не заметив обеспокоенного взгляда своего напарника, уже постепенно осознающего всю степень совершенной ошибки.               ***              Он определенно подсел на морфий. Итачи оправдывал себя так: во-первых, ему просто необходим был хоть какой-нибудь способ сбежать от удушающей реальности и генерируемых этим жестоким миром проблем, а эффект от морфия был сродни гендзюцу, в которое он не мог сам себя заключить (а ведь так иногда хотелось); во-вторых — и это было основной причиной — ему надо было быть сильным, надо было продержаться до встречи с Саске, но всё же оставаться достаточно слабым для своего планируемого поражения.              Третьей причиной стал уход Кисаме. Если раньше Хошигаки был решительно против увеличения дозировки, то теперь Итачи никто не мог помешать убивать себя постепенно, со знанием дела. Это приводило его почти в детский восторг.              Да, он радовался смерти своего напарника. Напарника, который до самого конца боролся за его спасение. Однако Итачи не просил героической руки — он хотел умереть от руки брата. Это было его единственным желанием в те дни.              Нет, он отвратительно лгал: морфий был его первейшим желанием. Тем, что занимало все его мысли с самого пробуждения до наступления темноты. Однако Итачи отрицал свою зависимость, уверенный, что сможет себя контролировать еще с полгода. До своей смерти. Надо только продержаться еще чуть-чуть…              Он посмотрел в пылающие ненавистью глаза Саске через три месяца. И даже не смог отправить брата в гендзюцу. Не потому что его младший был таким сильным, нет.              Это он сам стал слабаком.              Когда Саске, вместо того чтобы убить, подорвался к нему с выражением полного неверия на своем лице, Итачи понял, что это фиаско. План, над которым он раздумывал на протяжении стольких лет, оказался загублен им же самим с поразительной скоростью. В тот момент он ненавидел себя особенно сильно.              — Ты не заслуживаешь умереть так легко, — прошипел Саске сквозь зубы. Итачи только усмехнулся: у него были прямо противоположные мысли… Он не заслуживал жить.              Но брат его уже не слышал, с мрачным видом устремляясь в сторону Конохи: Саске знал только одного человека, который сейчас мог ему помочь даже под страхом смерти. А уж возможность нарушить законы Конохи его и вовсе не останавливала, когда дело касалось жизни — жизни столь драгоценного пациента…               ***              — Поздравляем с амнистией, Итачи-сан!              — Вам принести воды, Итачи-сан?              — Итачи-сама, ваш брат сейчас под арестом, но не волнуйтесь, Итачи-сама, Наруто-сан и Сакура-сан сделают всё, чтобы его оправдали!              Итачи больше беспокоился обо всех этих идиотских конструкциях, благодаря которым он понимал из слов медсестер меньше пятидесяти процентов информации. И о том, почему он еще не сдох, когда должен был. И о том, по чьей протекции чуть ли не главный преступник Конохи получил амнистию. И о том, почему медсестры такие надоедливые.              — Ваш брат так заботится о вас, что не побоялся вернуться в деревню и попасть под арест! Я подслушала его разговор с Сакурой-сан, но не говорите ей, что я вам сказала, — медсестра, приносившая ему ужин на этой неделе, вдруг смущенно замялась у порога. — Он очень просил её, чтобы она вас спасла…              Спасла? Он, кажется, ясно довел мысль до Вселенной, что не хочет, чтобы его кто-либо когда-либо спасал. Он не желает становиться жертвой.              — Вон. Пошла вон отсюда.              Он никогда не говорил в таком тоне. Это всё из-за ублюдской тяги. Ему запретили морфий. Сколько он уже без шприцов? Неделю? Это же чистой воды садизм!              Медсестра уронила тарелку с ужином и убежала, расплакавшись. Ну вот, довел девушку до слез — такой он теперь человек. Хотя с другой стороны, почему таких вообще в больницу берут? У них не хватает рук? После войны столько покалеченных…              Он выгонял всех медсестер и на следующий день, и на послеследующий, пока не пришла она — Харуно Сакура. Невеста его младшего братика.              — Что за саботаж, Учиха-сан? — ворвалась в палату как фурия. Несчастная дверь слетела с петель от её чудовищной силы. Лучше бы вместо двери была его голова, мечтательно подумал Итачи, впрочем придав себе достаточно серьезный вид:              — Давайте опустим префиксы, невестка. Меня уже тошнит от этого участливого выражения лица.              — Учиха всегда такие прямолинейные? — Сакура, кажется, не особо удивилась его грубости, проглотив небрежно брошенное «невестка». На самом деле Итачи не был посвящен в дела брата, однако Харуно Сакура была единственной женщиной, о которой он заботился на поле боя, из чего можно было вполне себе заключить о неравнодушном отношении Саске к главврачу Конохи.              Напоминание о семье было лишним. Впрочем, Сакура и без него это поняла, приступив к осмотру. Итачи дал к себе прикоснуться, сводя на нет недавний конфликт. Не время и не место враждовать.              — Зачем надо было принимать именно морфий, когда у самого такие проблемы с дыханием?! — прослушав его, возмутилась Сакура, из-за злости на такое безрассудство позабыв о необходимости обращения на «вы».              Ну и что на это ответишь? Что он давно уже растерял свои последние мозги, а его покойный напарник был так доволен своими аграрными успехами, что Итачи не смел его разочаровать? Потому Учиха промолчал, закусив губу, чтобы изо рта не вырвалась очередная колкая фраза. С того момента как он очнулся в больнице, он стал более раздражительным, что напрягало и его, и окружающих.              Однако Сакура была слеплена из другого теста, столько времени проведя с его дорогим младшим братом. Наслушалась резких слов, наверное. И всё же кто он такой, чтобы продолжать кричащую об искоренении традицию? Правда, беспокойное терзание губ не защищает от наплевательского:              — Да какая теперь разница. Не волнуйтесь обо мне.              Для врача, дни и ночи просиживающего в больнице, это самый настоящий плевок в лицо. Итачи подобное прекрасно понимает, потому и корит себя за мимолетную несдержанность. Все-таки, для того чтобы стать хорошим человеком, требуются каждодневные усилия. Кем он себя возомнил, что думал увидеть результат так скоро?..              — Я так поняла, вы не особо цепляетесь за свою жизнь, — констатировала с болезненным смешком Харуно, нервным движением проведя рукой по выбившимся из высокого хвоста розовым прядкам. Итачи проследил за ней, бросив короткое:              — Не играй в спасателя, тебе не идет.              Она зло сверкнула глазами и судорожно стала собирать свои инструменты в отчаянной попытке бегства. «В больное место, значит», — подметил Итачи, поймав себя на неожиданной мысли — он не хочет, чтобы она уходила. Эти её запрещенные приемы с волосами действовали на него безотказно. Или её голос, совсем не жалеющий его тонкую душевную организацию. Или всё же искренность?..              Пока он классифицировал в уме её положительные стороны, она ушла, не попрощавшись. Ушла несколько минут назад, а он уже ждал её вновь, хоть и не признавался себе в этом до логичного конца.              Форточка распахнулась, не выдержав стремительного порыва ветра. Как бы не простыть… Ему вдруг очень захотелось выздороветь.               ***              У Итачи не встает член уже долгое время из-за наркоты, но с приходом Харуно Сакуры в его скучную однообразную серую жизнь встал. Просто. Встал. Твою ж мать.              Он надрачивает с особым усердием, откидываясь на подушку и в полубессознательном состоянии из-за приближающегося пика не чувствуя, как затылок припечатывается к стенке.              Ему давно не было так… хорошо. Честное слово, даже употребляя он не был настолько близок к состоянию полного блаженства.              Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается, и Итачи с ужасом понимает, что застигнут с поличным: дверь распахивается в ту секунду, когда он еще лежит на койке с приспущенными пижамными штанами и без одеяла — этот жалкий кусок сполз вниз, видимо не желая мешать столь пламенному воссоединению.              Учиха еле успевает поднять его дрожащими руками с пола, когда замешкавшаяся в дверях медсестра (она же не видела? Не видела, правда?) радостно сообщает ему, что Харуно Сакура подписала все необходимые бумаги на его выписку из больницы.              Как странно. Итачи ощущает ровно противоположные чувства, фальшиво улыбаясь в ответ.              Он ужасно расстроен.               ***              Сорвался. ГОД чистоты — и всё заново. Какой черт его дернул красть морфий прямо из-под её носа? Мог бы для приличия уйти из деревни… Так хотя бы не было стыдно сейчас стоять перед ней в её разгромленном кабинете.              Зато снова видел её. Наверное, подсознательно он так сильно хотел вернуться сюда, что пошел на риск.              — Хочешь похерить всё? Столько усилий, Итачи.              Не будь он её пациентом по-прежнему, вместо разбитого стекла столешницы точно был бы его раскроенный череп. Теперь Итачи уже в этом не сомневался: Сакура не упускала ни одного случая, чтобы доказать свою силу. Иногда ему казалось, что она срывалась, чтобы ему стало легче…              — Так и будешь молчать?              Да. Итачи намеревался не нарушать тишину в его голове ближайшие два часа. По крайней мере, таков был первоначальный план.              Ками, он предал её доверие.              — Хорошо. Я перестану колоться, но взамен… — он не мог не сказать. Не мог упустить шанс выторговать себе прощение. Или её любовь? Нет, на подобное он даже в мыслях не претендовал. Хотя… Итачи страшно желал морфий в последние месяцы, может быть, именно чтобы сбежать от собственных гнилых размышлений.              Она была такой красивой, когда злилась. Наверное, его мозг повредился, иначе почему его мысли стали настолько примитивны? Вот и еще одна причина отказаться. На этот раз он твердо решил.              — Сакура, кажется, теперь ты — моя главная и единственная зависимость.              Видя, как расширяются от шока — шока ли? — её зрачки, вытесняя естественный зеленый цвет радужки, Итачи терпеливо ждал. Он был предельно честен с ней и надеялся на такой же взрослый ответ.              — Помнишь, ты говорил мне не играть в спасателя? Так вот: я прекратила, — грустно усмехнулась она. Второй Учиха… Ей невероятно везло. И если с Саске она смогла смириться спустя столько лет, то Итачи втянул бы её в такую рискованную игру с сумасшедшими ставками, что её расхлябанная сердечная мышца просто не выдержала бы нового витка драмы в своей жизни.              Но, может, оно того стоило? В конце концов, у Сакуры тоже была одна зависимость.              Она любила азарт.