Глава 10. Настанет день, когда я обязательно найду тебя

— Когда тебя спросят, что ты видела, каким будет твой ответ? Дрожь разошлась по телу волной от твоего шёпота, произнесённого в считанных цунях от моей шеи. Ты стоял позади, и наши тела были так близко, что сквозь слои шёлковых одежд я ощущала твоё спокойное дыхание, бьющееся в такт моему разбушевавшемуся сердцу. Из живых здесь не было никого, кроме нас. Казалось, даже мир вокруг затаил дыхание в ответ на твоё давящее присутствие. Сдерживая надрывный выдох, я медленно произнесла каждое слово, будто боялась, что любое неверное движение станет фатальным: — Скажу, что ничего не видела. Твоя прохладная ладонь лежала поверх моих глаз. Я поднесла руку к лицу с некоторой опаской — не для того, чтобы отстранить тебя, а чтобы вновь почувствовать кожу, провести пальцами по костяшкам и коснуться зажившего запястья. Больше я не вымолвила ни слова. Я отрицала всё ради тебя, хотя на самом деле видела и — тем более — слышала слишком много. В день, когда мы отправлялись с Цзинь Лином в Облачные Глубины, из пелены утреннего тумана выплыла длинная ладья. Разрезая спокойные воды озера, она шла под знамёнами клана Не, украшенная оскаленной головой зверя. Тогда меня удивило не само прибытие Не Хуайсана, а то, как неоднозначно он поприветствовал меня, едва сойдя на берег. А после он зашагал навстречу Цзян-цзунчжу, который наблюдал за погрузкой, сложив руки за спиной. Казалось, нет ничего необычного в том, что главы двух орденов решили встретиться лично для дел, не подлежащих оглашению в переписке. Но, обменявшись формальными вежливостями, глава клана Не словно между прочим спросил: — Цзян-цзунчжу, позвольте поинтересоваться… вы последовали тогда моему маленькому совету? Насчёт Лэн-гунцзы? Цзян Чэн ответил не сразу. Его взгляд, тяжёлый и острый, на мгновение скользнул по улыбающемуся лицу собеседника, оценивая. Когда он заговорил, его голос был низким и нарочито плоским, лишённым всяких эмоций, кроме холодного разочарования: — Последовал. Это оказалось напрасной потерей времени. Ваша «жемчужина» — обычный булыжник, а её победа на церемонии — чистая случайность. Не Хуайсан лишь приподнял брови, изображая искусное удивление. Он медленно, задумчиво кивнул, будто заново пересчитывая что-то в уме. — Понятно… — протянул он. — Это действительно вносит некую ясность. Благодарю за откровенность, Цзян-цзунчжу. Всю дорогу я размышляла над услышанным. Не заметив, как преодолела неисчислимое количество ступеней, я оказалась перед Цзэу-цзюнем, вышедшим поприветствовать гостей. За его спиной, прекрасный, как благословение, и холодный, как нефритовое изваяние, стоял Хангуан-цзюнь. Увидев его вновь, я ожидала найти в нём союзника — ведь мы оба знали, зачем я прибыла. Но он остался таким, каким его описывали: неприступным, словно крепость. Сколько бы я ни пыталась заговорить с ним о тебе, ни единая попытка не увенчалась успехом. Каждый раз, когда я только намеревалась подойти, он, словно предчувствуя неладное, исчезал. Его нежелание сталкиваться лицом к лицу с моим отказом принимать ложь о тебе за правду стало вторым, что я увидела. Но два Нефрита оказались разными, как день и ночь. Цзэу-цзюнь был неизменно вежлив. Он даже позволил мне в ночь первого полнолуния в Облачных Глубинах почтить свою богиню. Облачившись в ритуальные одежды и звеня украшениями, я воспевала красоту Луны, танцуя на самой высокой точке стены, отгородившей резиденцию от внешнего мира. Я никогда не обладала достаточной сметливостью, чтобы видеть тонкие нити между кукловодами и их жертвами. Но я умела замечать малейшие перемены в людях — особенно когда что-то лежало у них на сердце тяжким камнем, тянущим вниз, в пропасть, не давая всплыть. Я видела тонкую, довольную улыбку на лице Цзян Чэна, когда он дождался начала седьмой луны, чтобы отправить племянника в Гусу. Хотя по установленному порядку те полгода, что солнце стояло высоко, юный господин Цзинь должен был проводить в Башне Золотого Карпа. Из-за отсутствия других наследников прямой крови, Цзинь Гуанъяо и Цзян Ваньинь делили мальчика, как бесценное сокровище — по шесть лун каждый. Уже тогда, собирая воедино мелкие осколки знаний, я поняла: три великих ордена — Юньмэн Цзян, Ланьлин Цзинь и Цинхэ Не — ведут тихую игру. Но ради какого приза они столь изощренно расставляли чёрные и белые камни на этой доске? Кружась в лунном свете, я крепко сжала рукоять ненавистного серебряного клинка, которому позже дала имя Гунчжэн — Справедливость. Несмотря на разногласия, Цзян Чэн и я сумели прийти к соглашению: я тренировалась лишь с одним видом оружия. Впоследствии этот клинок стал моим ритуальным мечом, заменив тот, что я потеряла, защищая Цзинь Лина от Шайгу-мо. А что, если Цзинь Лин ошибался и мой брак не был простым «стратегическим поглощением»? Зачем Цзян Чэну сеять сомнения в уме главы ордена Не, если он сам лично тренировал меня вплоть до отъезда? Схожий вопрос возник у меня и к Цзинь Гуанъяо. Зачем Ляньфан-цзуню, который поначалу лишь проверял ценность моего происхождения и допустил мою победу на арене, понадобилась клятва всех кланов? Неужели он уже тогда почуял зарождающийся бунт и решил подавить его столь беспрецедентным способом? Если так, то какую выгоду извлек Не Хуайсан? Моё внезапное появление в Башне Золотого Карпа не вызвало у него удивления. Стоило остальным отвернуться, как он аккуратно сложил веер, которым до того прикрывал лицо, словно актёр, ушедший со сцены. Впрочем, тогда я проявила неосторожность, сместив фокус внимания с них на тебя. Я жаждала найти тебя во что бы то ни стало, и это заставило меня оступиться в очередном резком пируэте. Я едва не рухнула вниз, но выставленная рука в белом рукаве послужила опорой. Как только я обрела равновесие, человек отстранился — так, будто близость другого живого существа была для него невыносимой мукой. — Благодарю… — я подняла взгляд, увидев перед собой само благословение Богини, стоявшее в её холодном свете. — Ханьгуан-цзюнь. — Вам стоит быть осторожнее, если не хотите нарушить правила Облачных Глубин. Он не уточнил, какое именно из трех тысяч правил я едва не нарушила. Вместо этого он молча развернулся, намереваясь уйти. — Разве вы не находите странным, — поспешила я остановить его, — что моё лечение энергией Инь, прежде успешно сдерживавшее тьму Тигриной Печати, оказалось бесполезным в тот миг, когда Вэй Ин потерял контроль? Одно лишь упоминание твоего имени заставило его замереть. Я воспользовалась моментом: — Что-то изменилось в нём после прибытия в Башню Золотого Карпа. Что-то спровоцировало Печать. Я хочу понять, что это было: ритуал или яд. Лань Ванцзи молчал так долго, что я перестала надеяться на ответ. Я сдержанно спрятала руки в широкие рукава. В тот миг мне показалось, что передо мной окончательно захлопнулась последняя дверь, за которой я надеялась найти тебя. — С позволения Цзэу-цзюня, — холодно отозвался он, — вам открыт доступ в библиотеку. Во внешних залах вы найдёте трактаты по медицине, травничеству и истории великих орденов. Там есть всё необходимое для ваших изысканий в области исцеления. Вы ведь ради этого прибыли? Он произнес это сухо, подчиняясь долгу и приличиям, а не собственному желанию. Я крепко сжала кулаки, скрытые тканью. «Внешние залы» — место для поверхностных знаний. Истина, если она существовала, была запрятана гораздо глубже. — Конечно, — ответила я, вежливо поклонившись ему на прощание. Все последующие дни я словно билась о стену, изучая доступные секции. Листала трактаты о ядах, но находила лишь описания известных токсинов, чьи симптомы не совпадали с твоими; читала о демонических артефактах, но видела лишь сухую теорию. Солнце медленно ползло по стенам, тени смещались. Я просиживала дни напролёт среди молчаливых стеллажей, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Отчаяние подкрадывалось ко мне — тихое, настойчивое, словно хищный зверь. Оно шептало на ухо, повелевая сдаться. Пока однажды, перекладывая тяжёлый свиток по истории чайных церемоний, я не заметила крошечный неровный клочок бумаги, застрявший в переплёте. Старый, с проеденными молью краями, он хранил строки, начертанные убористым, нервным почерком: «…отвар из лепестков… способствует искажению… вызывает потерю самообладания под влиянием неконтролируемой энергии. Можно спутать с естественным гневом… выдает себя багровой аурой… Известен как „Сон Павлина“, легко растворяется в вине…» Никогда прежде я не слышала о подобном, но эта находка подтвердила мои страхи. В тот день, за мгновение до того, как ты вонзил в меня Бичэнь, я видела вокруг тебя клубящуюся алую ауру. Могло ли это быть доказательством того, что ты не просто поддался голосам Печати? «Сон Павлина» объяснял, почему мои снадобья перестали действовать. Тебя травили, выдавая действие яда за безумие Старейшины Илина. Я попыталась найти трактат, из которого вырвали этот лист, но, к моему удивлению, все книги в секции были целы. Кто-то намеренно подбросил эту страницу. Я снова оказалась в тупике: в Облачных Глубинах тысячи адептов, любой мог оставить это послание. Лёгкий шорох за стеллажами заставил меня резко обернуться. Лань Сычжуй поклонился с той врождённой вежливостью, что отличала его от сверстников. — Мне поручили передать вам это, — тихо произнёс он. Он протянул свёрток. Внутри лежал мой бережно склеенный лунный лик. Сердце упало, дыхание перехватило. — Кто тебе его дал?! — сказала я так резко, что юноша попятился. В душе я ждала услышать лишь одно имя — твоё. Глупая, безумная надежда была моим единственным якорем в этом шторме. — Ханьгуан-цзюнь просил передать это вам, — Сычжуй замялся, но закончил: — И добавить, что иногда забвение — единственная милость, которую жизнь может предложить. Я взглянула на своё отражение в потрескавшемся зеркале. От той гордой жрицы, которую ты встретил в храме, — прекрасной и отстранённой, словно Луна, — не осталось и следа. Я едва узнавала себя. Под глазами залегли фиолетовые тени, а лицо было столь бледным, что в сочетании с серебром волос делало меня похожей скорее на неприкаянного призрака, чем на живую женщину. Возможно, в чём-то Лань Ванцзи был прав. — Твой наставник рассказывал, что это такое? — спросила я. Лань Сычжуй послушно кивнул. — Но он наверняка не говорил, что последнее отражение, застывшее в Лунном лике, становится печатью. Сколько бы ты ни пытался убежать от судьбы, она всегда тебя найдёт. Вэй Усянь не из тех, кто верит в предначертанное. Ещё в Лунном храме он решил, что сможет исцелить его. Я медленно провела пальцами по склеенным трещинам. Я и не знала, что ему это удалось. Лунный лик — вещь упрямая. Перед глазами всплыли твои многочисленные попытки собрать осколки воедино. Сколько бы я ни просила тебя бросить эту затею, когда кусочки рассыпались вновь, ты лишь отмахивался. Потирая испачканные в клее рукава, ты заявлял с той невыносимой, светлой уверенностью: «Цуэр, если мир разбился, это не значит, что его нельзя собрать. Просто нужно найти правильный угол. Смотри, этот осколок явно хочет быть здесь, он просто такой же упрямый, как и ты». А после ты смеялся, и в этом смехе было больше веры, чем во всех моих молитвах богине. — Здесь хранятся испорченные трактаты? — спросила я, протягивая Сычжую найденный отрывок. Юноша нахмурился, вчитываясь в неровные строки. — Мы всегда переписываем свитки вовремя, — отозвался он. — Я мало смыслю в травах, но разве это не похоже на описание яда? Меня словно прошило током. А что, если тот, кто подослал к тебе наёмника, осознав провал с кражей Печати, решился на иную меру? Идеальный план: прилюдно доказать, что ты — хаотичная сила, неподвластная разуму, и устранить тебя как угрозу всему миру. — Да, — пробормотала я, взвешивая эту догадку. — Но пока это лишь предположения. Правда ускользает. Мне нужны материалы, которых нет в общем доступе. — Вэй-цяньбэй был мне дорог, — тихо произнёс Лань Сычжуй. — И я, как и вы, не верю слухам о его исчезновении. Я попробую узнать, откуда этот фрагмент, но это займёт время. Он сказал это так просто, без условий и просьб. В горле встал ком. Кажется, он был единственным в этих холодных горах, кто не считал меня безумной. — Спасибо, — выдохнула я, вкладывая в это слово всю тяжесть своей благодарности. Так Лань Сычжуй, имевший доступ ко многим секциям библиотеки, стал моим тайным союзником. Ему потребовались недели поисков, но в конечном итоге след обнаружился не в запретных томах о тёмных искусствах, а в сухом, запылённом реестре медицинских поставок из Гусу в земли других орденов за последние пять лет. И там, среди бесконечных списков трав, минералов и стандартных эликсиров, я нашла искомое: «Порошок „Сон Павлина“ — три цяня. Примечание: использовать с крайней осторожностью. Вызывает избыточное возбуждение ци, ведущее к вспышкам гнева, помутнению рассудка и галлюцинациям при смешении со спиртным». Симптомы пугающе совпадали с твоими, но это по-прежнему была лишь догадка. Чтобы подтвердить её, мне требовался человек, разбирающийся в целебных составах лучше всех: моя тётя, Лэн Вэньцю. Проблема заключалась в одном: убедить её помочь. Тётя дала нерушимую клятву отвернуться от мира после того, как её милосердие обернулось кровавой трагедией. Лэн Вэньцю была второй дочерью, но титул старшей жрицы, о котором она грезила с детства, давался не по праву рождения, а по заслугам. Всю юность она посвятила изучению запретных и редких техник исцеления. В её родной деревне люди шептались, что она видит саму суть болезни, и покорно готовили мази по её наставлениям. У неё была подруга детства — Фень Ли Ю. Девушка из простой семьи, она не смогла сформировать золотое ядро, и родители её возлюбленного, Сунь Мина, отказались признать её достойной партией для сына. Тогда Вэньцю предложила подруге хитрость: использовать снадобья, чтобы обворожить юношу. План сработал. Ли Ю вышла замуж, и супруги уехали в дальнюю провинцию, где Сунь Мин готовился стать чиновником. Когда через несколько лет тётя навестила подругу, она содрогнулась от ужаса. Сунь Мин оказался тираном и садистом; на теле Ли Ю не осталось живого места от побоев. Вэньцю умоляла её бежать в Храм под защиту богини, но для подруги позор был страшнее смерти. Тогда тётя решилась на последнее средство. Она приготовила напиток, который должен был «усмирить буйный нрав» мужа. На следующее утро Сунь Мин не проснулся. Ли Ю обвинили в колдовстве и убийстве. Обезумев от горя и вины — ведь в глубине души она всё ещё любила своего мучителя, — Ли Ю выпила остатки отвара. Этот двойной грех навсегда отравил душу второй госпожи Лэн. Представ перед ликом Лунной девы, она поклялась никогда более не касаться снадобий ради помощи людям. В знак искупления она омыла руки в кипятке, навсегда лишив их былой чувствительности. Я была уверена, что найду слова, чтобы переубедить её. Я уже составила план, как под покровом ночи пробраться в Храм. Но судьба, насмешливая и стремительная, распорядилась иначе. Вернувшись с затянувшейся Ночной охоты, Цзинь Лин слег. И это не было обычной хворью — состояние юного господина заставило даже опытнейших лекарей Гусу Лань в бессилии развести руками. А там, где гром, всегда и молния. Узнав о случившемся, Цзян Чэн примчался сломя голову. Я поняла это по его яростным крикам, которые, казалось, сотрясали сами устои Облачных Глубин. Поняв, что с мальчишкой всё серьёзно, я решила заглянуть к нему с обезболивающим отваром. До этого я медлила — толку от меня было мало, ведь мои познания в медицине блекли на фоне мастерства в работе с ци. Я могла укротить и скорректировать всепоглощающую ауру Тигриной Печати, но с трудом отличила бы сильный ушиб от трещины в кости. В покоях Цзинь Лина тяжело пахло благовониями и горькими припарками. Я постучала. — Пошли все прочь! — донёсся сорванный голос юноши. — Я не желаю никого… Он зашёлся в сухом кашле. Воспользовавшись моментом, я вошла. В комнате царил мрак, хотя солнце стояло ещё высоко. Первые шаги я сделала вслепую, пока не споткнулась о что-то массивное и мохнатое. Фея, его духовный пёс, глухо зарычала, не подпуская меня к хозяину. — Сделаешь ещё шаг — и я прикажу ей разорвать тебя, — пригрозил Цзинь Лин. Его голос раздался откуда-то справа; судя по звуку, он сидел на полу, а не в постели. — Могу я зажечь лампу? Чтобы хотя бы дверь в этой темноте найти. — Валяй. Она на столе, слева от… Он не договорил. Вспыхнувший огонь вызвал у него болезненный стон. Цзинь Лин порывисто закрыл лицо рукой, и в свете лампы я увидела ярко-красные нити вен, проступившие на его посеревшей коже. — Я принесла суп, — сказала я, ставя чашу на стол. — Попробуешь? — Не буду я больше есть эту дрянь. Я не болен! — Тогда почему сидишь здесь впотьмах и пропускаешь уроки? Ты перепугал всех до такой степени, что дядя приехал забрать тебя домой. Лицо Цзинь Лина побледнело ещё сильнее. Он судорожно сглотнул. — Дядя?.. Какой дядя? — переспросил он, явно надеясь услышать имя Цзинь Гуанъяо. — Как это — какой? Разве ты не помнишь? Или делаешь вид, чтобы я не выдала твой секрет: как ты вместо занятий пропадал с друзьями, попивая «Улыбку Императора»? — Что ты несёшь?! — вскричал Цзинь Лин, вскакивая и упираясь руками в бока. — За такую клевету тебе язык отрубить мало! — А что? Все симптомы сходятся. Сидишь в темноте, потому что свет режет глаза. Трезветь всегда неприятно, особенно если смешивать сорта. Лицо серое, сосуды вздулись — верный признак, что кровь загустела, в тебе одна желчь осталась. Голос сорван. Кричал или песни орал? Кашляешь так, будто лёгкие сейчас выплюнешь. А злость твоя? Так бывает, когда тело ноет, а признаться стыдно. Выбирай: либо дядя узнает, что ты пил до беспамятства, либо скажешь мне сам — где и с кем ты был на самом деле? Если поначалу Цзинь Лин был мертвецки бледен, то теперь его лицо запылало от ярости. — Да как ты смеешь? Лань Цижэнь и Цзэу-цзюнь уже расспрашивали меня! Я был в горах на ночной охоте, гнался за лютым мертвецом, а потом упал, потеряв сознание. Когда очнулся, почувствовал себя неважно. Вот и вернулся. — А что это был за мертвец? — я вновь потянулась к чаше, понимая, что добровольно он лечиться не станет. — Тебе-то какая разница? — бросил он, выбивая ложку из моих рук. — Словно ты в этом хоть что-то смыслишь. — После того как ты возомнил, что в одиночку одолеешь Шайгу-мо, ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты погнался за обычным мертвецом? С каких это пор рядовой мертвяк способен повредить меридианы заклинателя? — Так ты всё знаешь? — хрипло вскрикнул Цзинь Лин и снова зашёлся в кашле. — Ну хорошо. Не такой он был и обычный. Я охотился в лесу, когда Фея внезапно испугалась. Она умчалась сломя голову, не слушая команд. С ней такое было лишь однажды… при виде Ханьгуан-цзюня. Я решил проследить за ним, но оказалось, это был вовсе не Лань Ванцзи. Сначала я услышал тяжёлые, ритмичные шаги под лязг металла — будто кто-то звенел целой горой доспехов. Я вышел на поляну и увидел человека, склонившегося над тушей оленя, которого я только что подстрелила. Я спросила, не пробегала ли мимо чёрная собака. И тогда он поднялся. Ростом он был чи в семь, не меньше. Мощный, в алых одеждах, на поясе сабля из чёрной стали, а лицо… оно словно отсутствовало. — Словно выжженное, — прошептала я. — Да! Именно так. Чаша выскользнула из моих рук и вдребезги разбилась об пол. Горячий отвар плеснул Цзинь Лину на сапоги. — Эй! Ты что творишь?! — вскрикнул он, отскочив. — Надо убираться отсюда. Быстро, немедленно… — забормотала я, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности. Дрожащей рукой я схватила Цзинь Лина за локоть и потащила к выходу, игнорируя его протесты. Все мысли занимал этот мертвец. Я надеялась, что никогда больше не услышу о нём в этой жизни. Но едва мы выскочили за порог, я вновь уткнулась носом в расшитый фиолетовым шелком ворот. — Что здесь происходит? — голос Цзян Чэна прозвучал как приговор. Цзинь Лин мгновенно юркнул мне за спину, скрывая лицо, испещрённое красными капиллярами. — Нам нужно немедленно уехать отсюда! — выдохнула я, почти теряя рассудок от страха. — Ещё чего! Что с моим племянником? Это твоих рук дело? Он попытался оттолкнуть меня, чтобы добраться до мальчишки, но я мертвой хваткой вцепилась в его рукава, заставляя смотреть мне в глаза. В его взгляде я видела лишь ледяное презрение. — Вы не понимаете. Цзинь Лин столкнулся с древним злом, которое не оставит его в покое! — Что ты несёшь? — возмутился Цзинь Лин, пытаясь выпрямиться, но под гневным взором дяди он тут же сжался и отступил в тень. Цзян Чэн высвободился из моей хватки и, подойдя к лампе, направил свет прямо на племянника. Тот зашипел, закрываясь локтем. Увидев его лицо, глава ордена Цзян нахмурился, а на его руке зловеще заискрился Цзыдянь. — Что с кожей? Где тебя снова носило? Отвечай! Быстро! — Дядя, я… — Цзинь Лин запнулся, бросив на меня умоляющий и одновременно едкий взгляд. — Я под присмотром Лэн-гунцзы. Она говорит, это лечится. Попью её отвары пару дней — и всё пройдёт. Это не смертельно. Тебе стоит вернуться домой. Цзян Чэн скрестил руки на груди, смерив его испепеляющим взглядом. — И какой же «диагноз» она тебе поставила? — Сказала, что я повредил энергетические каналы, — уверенно соврал Цзинь Лин, пытаясь подражать тону лекарей. — Он столкнулся с невиданным злом, с Безликим, и ему ещё повезло остаться в живых. Они оба обернулись ко мне, глядя как на умалишённую. Я медленно опустилась на табурет, чувствуя, что ещё мгновение — и дрожащие ноги окончательно подведут меня. — Это не лечится, — продолжила я, ощущая, как внутри завязывается тугой узел. — Можно лишь ослабить симптомы. Или вырвать корень проблемы, но это невозможно. Безликий не жив и не мёртв. — Не тебе судить, что мне подвластно! — огрызнулся Цзинь Лин. — Объяснишь, что это за тварь, и я сам с ней разберусь. Он уже схватился за меч и, подхватив сапоги, попытался вскочить, но Цзян Чэн тяжелой ладонью буквально впечатал его обратно в стул. — Ещё раз уйдешь без моего ведома — и я тебе ноги сломаю. — Ай! — Цзинь Лин дернулся, пытаясь сбросить руку, но дядя держал его мёртвой хваткой. — Хорошо, я никуда не… Он внезапно осекся, зажимая рот ладонями. Когда он отнял руки от лица, они были в крови. Я сорвалась с места. — Принесу другой отвар, — бросила я, выскакивая в коридор. Теперь, когда враг обрел имя, обычные травы были бесполезны. Мне нужно было нечто более мощное. Пока я в спешке готовила лекарственную кашицу, Цзян Чэн притащил Цзинь Лина на кухню. При дневном свете юноша выглядел ещё страшнее: потрескавшиеся губы почернели от запекшейся крови, а кожа приобрела землистый оттенок, какой бывает у покойников. — Ты сказала, что знаешь корень проблемы, — рявкнул Цзян Чэн. — Так почему это «не лечится»? Я вздохнула, не отрываясь от ступки. — Безликий питается ци живых, прогрызая меридианы и выпивая силы. Это не вопрос выживания — так он копит мощь. Прорехи в каналах можно затянуть, но стоит вновь оказаться рядом с ним, как раны откроются. Нам нужно уехать отсюда. И как можно дальше. — «Нам»? — Цзинь Лин вскинул бровь, и в этом жесте сквозила опасная насмешка. Вместо ответа я отставила ступку и приподняла подол платья, обнажая лодыжку. При виде багровой метки, похожей на укус ядовитого паука, Цзинь Лин поспешно задрал рукав. На его запястье красовалось точно такое же пятно. — Если ты уже встречала его раньше, — спросил Цзинь Лин, судорожно одёргивая рукав, — то почему он оставил тебя в живых? Ты же сама твердишь, что он — само зло. — Потому что в прошлый раз я была уверена, что убила его. В народе его прозвали Безликим, но при жизни он звался Тайхуэй-цзунь. Досточтимый Владыка Изначальной Мудрости. Он был наставником моего отца, а впоследствии — и моим. — Звучит знакомо, — Цзян Чэн склонил голову набок, прищурившись. — Тайхуэй-цзунь не искал славы среди великих орденов. Его техники всегда балансировали на грани скверны. Говорят, именно он внушил Не Минцзюэ привычку решать любой спор силой, а не словом, но он же помог ему достичь небывалых высот в развитии. Когда орден Цишань Вэнь был в зените могущества, наставник предложил безумный эксперимент: соединить мою чистую ци с ярым духом сабли Бася. Он верил, что создаст идеальное оружие против Вэней. Мать, узнав об этом, бежала со мной, скрываясь годами. Я не знаю, что именно он нашептал главе Не, раз тот счёл оправданным сжечь Храм Луны до основания и вырезать всех монахов, лишь бы найти пропавшего ребёнка. Я замолчала, уставившись на дно пустой ступки. Пальцы, испачканные в соке трав, мелко дрожали. В Облачных Глубинах было всё: редчайшие свитки, дисциплина, покой… Но здесь не рос лунный корень, цветущий лишь в тени нашего Храма. Без него этот отвар оставался лишь жалкой попыткой отсрочить неизбежное — всё равно что зажимать смертельную рану ладонью. — Вернув меня в Нечистую Юдоль, Тайхуэй-цзунь продолжил моё обучение. Но уже тогда я видела его истинные амбиции. Он не просто хотел уничтожить клан Вэнь — он копил мощь, истощая меридианы заклинателей, находившихся под его началом. Он практиковал это на живых людях, ведь мертвецы не годились для его целей. Он жаждал стать Верховным заклинателем. Во время Аннигиляции Солнца он всё же попытался соединить мою ци со своей саблей. Я годами верила, что убила его, и он был погребён со всеми почестями. Очевидно, всё это время он просто спал, пока чья-то рука не вскрыла могилу. Теперь он вновь набирает силу и ищет меня, чтобы отомстить за то, что я оставила его без лица. — Если ты смогла остановить… это, — Цзян Чэн указал на мою лодыжку, с трудом подбирая слова, — значит, и Цзинь Лина можно спасти. — Мои познания ограничены. Я знаю лишь одно средство, способное замедлить разрушение каналов. Корень, что растёт на землях Лунного храма. Моя тётя привезла его из странствий и высадила на наших грядках. — В таком случае мы отправляемся туда, — сухо, как приказ, бросил Цзян Чэн. — Ты ведь сама хотела навестить родню. От его тона по спине пробежал ледяной холод. — Он не тот противник, которого можно переиграть, — выдавила я почти шёпотом. — Если Цзыдянь оставил на мне лишь шрам, то Безликий выдержит его удар так же легко, как дуновение ветра. Он не знает усталости. Расстояния для него ничто. Он обещал найти меня — и он найдёт. Я налила суп и дрожащей рукой протянула чашу Цзинь Лину. — Это поможет унять кашель. Больше я ничем не могу помочь. Я намеревалась уйти, собрать вещи и, если потребуется, сбежать в одиночку, куда глаза глядят. Но за спиной раздался резкий лязг металла. В следующее мгновение остриё Саньду преградило мне путь, упираясь прямо в горло. — Ты пойдёшь со мной, хочешь того или нет, — ровно и угрожающе произнёс Цзян Чэн. — Твои знания сделали тебя соучастницей. И если с Цзинь Лином что-то случится… его смерть будет на твоей совести. *** Дорога казалась бесконечной лентой, вытканной из пыли и взаимного недоверия. Каждый шорох сухой листвы, каждый хруст ветки под копытами лошадей заставлял меня вздрагивать. Тайхуэй-цзунь не был призраком, которого можно изгнать заклятием; он был самой тенью, крадущейся по пятам, и я кожей чувствовала его незримый взгляд. Цзян Чэна моя нервозность бесила. Он ехал молча, прямой и жесткий, как клинок его собственного меча, но я видела, как часто его пальцы касались серебряного кольца. Стоило ночной птице вскрикнуть в зарослях, как по металлу пробегали фиолетовые искры — Цзыдянь жаждал крови так же сильно, как его хозяин жаждал ясности. Когда впереди наконец показались очертания Храма Луны, серое небо уже начало наливаться предрассветным пепельным маревом. Мы спешились у подножия. Каменные ступени, истёртые веками, уходили круто вверх, исчезая в тумане, поросшем густым мхом. И тут я заметила неладное. Цзян Чэн, чья выносливость была легендарной, начал замедляться. С каждым шагом его дыхание становилось тяжелее, а движения — скованнее. Я напряглась. Опытный заклинатель его уровня не мог так просто утомиться на обычной лестнице. Внезапно он замер, словно на полном ходу врезался в монолитную глыбу. Его отбросило назад на полшага. Лицо Цзян Чэна исказилось от ярости и непонимания. Он протянул руку вперёд, и его пальцы упёрлись в пустоту, которая вдруг пошла мелкой рябью, как потревоженная гладь пруда. — Что это за бесовство?! — прорычал он, и в его голосе смешались гнев и внезапная слабость. Я подошла ближе, протянув дрожащую руку. Стоило мне коснуться невидимой преграды, как под моими пальцами расцвело мягкое серебристое сияние. Стены Храма ответили на мой зов. Как старшая жрица и наследница дома Лэн, я узнала эту вибрацию мгновенно. — Барьер… — прошептала я, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — Великий Предел. Его поднимают только тогда, когда угроза неизбежна. И когда она велика. Ужас хлынул наружу ледяной волной. Если барьер поднят — значит, враг уже здесь или стоит на пороге. И эта сила столь сокрушительна, что живые решили отгородиться от мира. Преграда, узнав мою кровь и мою ци, неохотно поддалась, пропуская меня сквозь марево, словно сквозь густой туман. — Стой! — властный голос Цзян Чэна хлестнул меня по спине, но я уже не слушала. Я бросилась вверх по ступеням. Страх за семью и за свой дом вытеснил всё остальное. Сзади раздался оглушительный треск и грохот — Цзян Чэн, верный своей натуре, попытался проломить барьер силой. Цзыдянь расцвёл яростными фиолетовыми всполохами, ударяя в серебристую стену, но щит поглощал все его удары, не пуская чужака в священные пределы. Двери Храма были распахнуты настежь, хотя до заката оставалось ещё несколько часов. В нашем ордене это считалось святотатством — лунный покой не должен нарушаться солнечным светом. Я вбежала внутрь, и гулкое эхо моих шагов разрушило тишину главного зала. Здесь не было ни души. Даже тяжёлый, сладковатый аромат сандала, десятилетиями пропитывавший эти стены, бесследно исчез, уступив место застоявшейся пустоте. Я не могла поверить, что Суяо, моя преемница, способна на такое небрежение. Бросить алтарь, оставить курильницы холодными… Дурное предчувствие впилось в горло ледяными когтями. Паника гнала меня дальше, через анфиладу пустых комнат прямо на задний двор. Там мир для меня окончательно рухнул. Кто-то сложил тела моих родных в ровный, пугающе аккуратный ряд. Словно это были не люди, а заготовленный хворост для погребального костра. Воздух застрял в лёгких, вырываясь наружу оглушительным, надрывным криком, в котором не осталось ничего от жрицы — только дикая, первобытная боль. Этот крик, казалось, ударил в невидимый купол барьера, заставляя его содрогнуться и пойти трещинами. Ноги подкосились, и я рухнула на колени прямо перед Суяо. Её лицо, всегда безмятежное, застыло в невыразимом ужасе. — Девочка моя... — пролепетала я, касаясь её ледяной щеки. Суяо была мне почти дочерью. Дрожащими руками я коснулась её груди, пытаясь нащупать остатки энергии в меридианах. Мне нужно было увидеть след. Каждый меч, каждый удар оставляет в каналах свой отпечаток. Заклинание, требующее абсолютного покоя, рассыпалось раз за разом. Пальцы соскальзывали, зрение застилали слёзы. Я закусила губу до крови, заставляя себя сосредоточиться. Вытерев слёзы рукавом, я вновь возложила ладонь на сердце Суяо. Перед моим взором развернулась картина разрушения. Меридианы девушки не были просто разорваны — их выжгли изнутри. По ним тянулся густой, вязкий чёрный след, похожий на копоть от сгоревшего масла. Ошибки быть не могло. Тайхуэй-цзунь. Он не просто убил их — он выпил их досуха, оставив лишь пустые оболочки. Внезапно за спиной, со стороны храмовых стеллажей, раздался шорох. Короткий, сухой звук — так хрустит ветка под тяжёлым весом. Я подпрыгнула на месте, разворачиваясь и принимая оборонительную стойку. Пальцы инстинктивно сжались, ища рукоять оружия, но ладонь встретила лишь пустоту. Я горько, почти безумно усмехнулась собственной беспечности: я так гордо отказалась носить кинжал, подаренный Цзян Чэном, считая его символом своего рабства. Теперь же я стояла безоружная перед лицом первобытного зла. Я ждала, что из вязкого сумрака, окутавшего задний двор, появится фигура в алых доспехах, понимая, что не смогу противопоставить ему ничего, кроме своего отчаяния. Ко мне потянулся холод. Тот самый холод, что предвещал появление хищника, но в его глубине я узнала нечто до боли родное и горькое. — Когда тебя спросят, что ты видела, каким будет твой ответ? Дрожь разошлась по телу волной от твоего шёпота, произнесённого в считанных цунях от моей шеи. Ты стоял позади, и наши тела были так близко, что сквозь слои шёлковых одежд я ощущала твоё дыхание, бьющееся в такт моему разбушевавшемуся сердцу. Но теперь в этом тепле не было утешения. Твоё присутствие, прежде даровавшее покой, сейчас казалось удушающим, давящим, словно могильная плита, опустившаяся на этот осквернённый двор. Из живых здесь не было никого, кроме нас. Казалось, даже мир вокруг затаил дыхание. Сдерживая надрывный выдох, я медленно произнесла каждое слово, будто боясь, что любое неверное движение станет фатальным: — Скажу, что ничего не видела. Твоя прохладная ладонь легла поверх моих глаз, лишая меня возможности смотреть на мёртвую Суяо, чья кровь ещё не сошла с моих пальцев. Я поднесла руку к твоему лицу — не для того, чтобы отстранить тебя, а чтобы вновь почувствовать кожу, провести пальцами по костяшкам и коснуться зажившего запястья. Там, под кожей, лихорадочно билась серебряная нить нашей связи. Ты знал, что вскоре здесь будут все: Лань Цижэнь с его непоколебимой праведностью, Цзян Чэн с его испепеляющим гневом, Цзинь Гуанъяо с его вкрадчивой ложью. Они захотят заглянуть мне в глаза, используя техники созерцания памяти, чтобы выудить истину из моих зрачков. И если они увидят там твой силуэт среди этих тел, расследование умрёт, не успев начаться. Им будет слишком удобно обвинить Старейшину Илина в новой резне, закрыв глаза на чёрный след Тайхуэй-цзуня. — Зачем ты пришёл, Вэй Ин? — мой голос сорвался на едва слышный шелест. — Как ты узнал? Барьер… — Клятва привела меня, — тихо ответил ты мне в самое ухо. — Она жгла так, словно я держу в горсти раскалённый уголь. Однажды ночью она вспыхнула, и серебряная нить потянулась вперёд, указывая путь. Я просто последовал за ней. Барьер сам разомкнулся, признав меня. А потом я увидел то же, что и ты… Я почувствовала, как твои пальцы на моих веках едва заметно дрогнули. — Я и дня не провёл без сожаления о том, что почти убил тебя тогда. Печать... она больше не хочет подчиняться. Она чует кровь. Если бы я остался в Башне ещё на час, я бы залил её золотые полы красным. Я не мог допустить, чтобы то, что случилось на арене, повторилось. — Останься, — взмолилась я, разворачиваясь в твоих руках и игнорируя острую боль в груди. — Помоги мне. Нам нужно предать их земле, нужно найти его… Мой наставник, он вернулся, Вэй Ин. Тайхуэй-цзунь здесь, это его метка на их телах. Мне страшно так, как не было никогда. Не оставляй меня одну. Ты коснулся моей щеки, и в этом жесте было столько нежности, что у меня подкосились ноги. — Не могу, — выдохнул ты, и это слово ударило меня сильнее, чем Бичэнь. — Мне нужно время. Я почти нашёл способ разорвать связь с Печатью. Только так я смогу защитить тебя по-настоящему. Когда всё закончится, мы снова будем вместе. Ты наклонился и поцеловал меня. Твои губы были со вкусом горечи и скорби. Но в этот раз я не ответила. Я отстранилась, отворачиваясь от тебя, словно от чужого человека. Больше я не вымолвила ни слова. Твой отказ прозвучал как окончательный приговор. Предательство — горькое и необратимое. Ты выбирал свою войну с артефактом, выбирал своё спасение, нежели возможность почтить память и отомстить за тех, кто считал тебя своей семьёй. В небе, над безмолвными крышами Храма, с оглушительным свистом расцвёл фиолетовый фейерверк ордена Цзян. Девятилепестковый лотос на мгновение залил двор призрачным сиянием. — Лэн Цуэр! Голос Цзян Чэна, сорванный и хриплый, ударил в спину. Я вздрогнула, и ладонь, закрывавшая мой взор, исчезла. Тепло твоего дыхания улетучилось, оставив после себя лишь пустоту. Ты ушёл. Снова. Как и всегда, выбрал свой путь, свои тайны и свою Печать. Тяжёлые шаги загрохотали по камням. Цзян Чэн ворвался во двор, тяжело дыша; его одежды были испачканы серебряной пылью от разбитого барьера, а кольцо на руке всё ещё пускало злые, неровные искры. То, что веками стояло незыблемо, пало под ударами Цзыдяня лишь потому, что сердце Храма перестало биться вместе с его жрецами. Он замер, увидев меня на коленях перед рядом мертвецов, чья кровь пропитала землю. Слёзы обжигали щёки. Это была ярость, которую я в себе так долго сдерживала, смешанная с невыносимой, тошнотворной болью. Я доверилась тебе. Я ждала тебя как спасения, а ты пришёл лишь для того, чтобы снова предать. — Что здесь произошло?.. — Цзян Чэн сделал шаг ко мне, и его голос, обычно полный гнева, на этот раз дрогнул. Я не обернулась. Я смотрела на свои руки, на свои испачканные в крови пальцы. Внутри меня что-то окончательно оборвалось — та самая тонкая нить, что связывала меня с «Лунным Путём», с милосердием и верой в чудо. Я не смогла уберечь их. Ни тогда, когда Тайхуэй-цзунь впервые разрушил мой мир, ни сейчас. Если бы ты сдержал обещание, если бы мы вернулись сюда той ночью, а не тратили время на пустые надежды... Если бы ты вообще не постучал в двери моего Храма, они были бы живы, Вэй Ин. Я медленно поднялась с колен и посмотрела на Цзян Чэна. Человек, которого я презирала, чей союз считала проклятием, был сейчас единственным, кто стоял рядом. Он сжимал рукоять меча так, что белели костяшки, готовый принять на себя мой гнев или мою скорбь. Я вспомнила нашу брачную ночь. Вспомнила запах вина, холод стен и его слова о том, что любить тебя — всё равно что копать могилу собственными руками. Он был прав. Мы оба стояли на краю этой могилы, и ты только что столкнул меня в неё. Цзян Чэн подошёл вплотную. Его рука на мгновение зависла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но он лишь крепче сжал кулак. — Я найду того, кто это сделал, — произнёс он низким, властным голосом. — Даже если для этого придётся вывернуть этот мир наизнанку. — Помнишь... — я заговорила, сглатывая горький ком в горле, и мой голос прозвучал чужим, мёртвым. — Ты сказал, что у нас общая цель? Цзян Чэн нахмурился, вглядываясь в моё лицо, и медленно, почти неохотно, кивнул. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь Суяо по скулам. Во мне больше не было места жалости. Не было места обещаниям. Остался только долг, который должен быть уплачен кровью. — Теперь за Вэй Усянем ещё один должок, — произнесла я, и в моём голосе не осталось ни капли дрожи. — Он убил мою семью. Цзян Чэн промолчал, но я видела, как плотно сжались его губы. Больше я не была жрицей Лунного Пути. Я стала плачем.