Где она лежит

— Здравствуйте, Бакуго-сан, давно не виделись, — Цукаучи неловко моргнул, выходя из кабинета с папкой в руках. Тамакава резко вывернул из-за угла, вздохнул и вытер морду лапкой. — Цукаучи-сан, я пытался остановить миссис... — начал было он, но женщина махнула рукой, даже не взглянув на офицера. — Цукаучи-сан, — она сжала ремешок сумки. — Вы хоть что-нибудь нашли? Или снова будете кормить меня "пока ничего нет" ? Наомаса поморщился. Он знал, что этот день настанет. Знал, что она придёт. Знал, что придётся смотреть в эти глаза, полны разочарования, злобы и гнева. В первые дни, её глаза были именно такими. А сейчас они более уставшие, но в них до сих пор был огонёк, что трепетно верил до конца. — Бакуго-сан, я понимаю ваше беспокойство, но сейчас не самое лучшее время для... — Три года, Цукаучи, — перебила Мицуки. Её голос звучит как струна, которая вот-вот лопнет. — Уже почти три года, как вы, именно вы ищете его, и за всё это время, ни одной зацепки. Ни одной, мать вашу, зацепки. — Это не совсем так, — Наомаса нервно сжал переносицу, жестом отпуская Тамакаву. Кот неловко поклонился и исчез за углом, оставив их вдвоём в пустом коридоре. — У нас есть... — Что? — Мицуки сделала шаг вперёд. — Что у вас есть? Клочок его волос? Свидетели, которые видели кого-то похожего в городе, но не могут вспомнить лица? Или очередной труп, на которого я буду смотреть и качать головой, потому что это не он? Она замолчала. Перевела дыхание и поджала губы. — Бакуго-сан, я понимаю ваши чувства, но давайте пройдём в кабинет. Здесь коридор, у меня через десять минут совещание с отделом по расследованию организованной преступности, и если начальник увидит, что я обсуждаю... — Пусть видит, — отрезала Мицуки. — Пусть все видят. Может, тогда кто-нибудь начнёт делать свою работу. Он не смог ей ответить. Он открыл дверь кабинета и пригласил её внутрь. В кабинете Мицуки стояла у стола и рассматривала папки, разложенные на столе. — Садитесь, Бакуго-сан, — сказал Наомаса, закрывая дверь. — Не хочу сидеть, — она развернулась к нему. — Хочу знать. Три года, Цукаучи. Три года я прихожу сюда, и каждый раз вы говорите одно и то же. "Ведётся работа" и "Ничего нового" . — Она выделила каждое слово интонацией. — Вы хоть представляете, как это звучит со стороны? — Представляю, — спокойно ответил Наомаса, но внутри скривился, и уселся на своё место. — Садитесь, Бакуго-сан. Пожалуйста. Она посмотрела на него. Секунду. Две. Потом села. Положила сумку на свои колени и смотрела на ладони, подняла голову и взглянула в лицо мужчины. — Хорошо, — сказал Наомаса, открывая папку. — Давайте пройдёмся по делу ещё раз. Последний раз, Изуку Мидорию видели 7-го апреля, в 07:15. После несчастного случая с его матерью, 4-го апреля сотрудники отдела по делам несовершеннолетних прибыли по адресу школы для оформления передачи ребёнка в систему опеки. — Я знаю это, — перебила Мицуки. — Я знаю всё это наизусть. — 5-го апреля Мидория уже был зачислен в системе. Вы, узнав о ситуации, подали экстренную опеку над несовершеннолетним, и разрешение выдали на следующий день, 6 апреля, ближе к вечеру. 7 апреля, к 12:00 вы должны были забрать ребёнка... — Но его там не было. — Мицуки глухо закончила вместо него. Наомаса кивнул. — Тринадцатилетний Мидория выскользнул из под присмотра персонала, по видеонаблюдениям, в 07:13 он спускался по лестнице, и уже через две минуты вышел из здания. Дальше камеры не смогли его зафиксировать. — Он поставил на стол фотографию мальчишки, оно было размытым Но было видно как тот нервно и тревожно выходил из здания, по сильнее зарываясь в капюшоне толстовки. Он перелистнул страницу. — Первичное расследование велось отделом по делам несовершеннолетних. Классификация "побег несовершеннолетнего из временного центра во избежание передачи под опеку". Дело было передано в архив через шесть месяцев как малоперспективное. — Малоперспективное, — повторила Мицуки. Голос стал тихим. — Потому что он беспричудный. Потому что если бы у него была причуда, если бы он был "ценным", его бы искали по-настоящему. А так, ну сбежал и сбежал, подумаешь, сирота, никому не нужный. — Я не они, — резко отрезал Наомаса. — Я забрал дело себе, когда вы пришли в первый раз. И я не закрывал его. Он достал из папки фотографию. Старую, потрёпанную, с загнутыми краями. Положил на стол, повернул к Мицуки. Мальчик с зелёными волосами смотрел в камеру. Весь неловкий и красный, а в руках его большой потёртый рюкзак. Эту фотографию сделала Инко к первому апрелю. Мицуки смотрела на фотографию, и её серьёзное и раздраженное выражение лица в секунду дрогнуло. — За два года я проверил 142 заявления о неопознанных телах несовершеннолетних, — сказал Наомаса, глядя не в папку, а на неё. — Лично выезжал на опознание 17 раз. Ни одно тело не подошло под описание. 47 заявлений о похищениях. 23 ребёнка найдены живыми, 12 к погибшими. Остальные в розыске. Сверка по приметам, возрасту, времени исчезновения. Ни одного совпадения. Он замолчал. Мицуки подняла голову. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она вообще никогда не плакала в этом кабинете. — А чёрный рынок? — спросила она хрипло. — Торговля детьми. Вы проверяли? — Проверял. — И? Наомаса помолчал, вздохнул и отвёл взгляд в сторону. — Ничего. Мицуки смотрела на него и горько усмехнулась. Моргнула, быстро провела пальцами по глазам и откинулась назад. — И вы хотите сказать, что опять совсем ничего? Что за два года, вообще-вообще ничего не нашли? — Я хочу сказать, Бакуго-сан, — перебил он, — если Мидория попал в торговлю, его почти невозможно найти. Не потому, что я плохой детектив и мы плохо выполняем работу. А потому, что многие торговли работают десятилетиями, скрываются и могут сделать так, что найдём хоть что-то, спустя пятдесять лет...— Он замолк. Провел руками по лицу. — Простите. Я не должен был... — Нет, — Мицуки покачала головой. — Не извиняйтесь. Это я...Я знаю, что вы делаете всё возможное. Я знаю. Просто... — она посмотрела на фотографию. — Просто я не могу сидеть сложа руки. Инко была моей лучшей подругой. А Изуку... я помню его ещё в пелёнках. Моему отпрыску было полгода, он орал как резаный, а Изуку просто лежал рядом и смотрел на него огромными глазами. Мой сын отвлекался на него и наконец-то, спустя месяцев страданий для меня, он затихал. Я тогда подумала, вот оно, чудо. — Она грустно но искренне рассмеялась. — А потом они выросли. И всё пошло не так. Кацуки стал... Кацуки. А Изуку перестал улыбаться. Инко звонила мне, говорила, что он стал хуже учиться, что приходит с синяками, что он перестал есть. А я думала, переходный возраст, мальчишки, подерутся и помирятся. Я думала, что Инко преувеличивает. Что она просто слишком переживает из-за мужа, который сбежал, и из-за сына, который... Она замолчала. Сжала ремешок сумки так, что побелели костяшки. — А потом она умерла. А я... я не успела. Я хотела забрать его, не ждать, пока эти... эти чиновники начнут передавать его из рук в руки, искать отца, который сбежал, оформлять опеку. Я пообещала ему, что обязательно его заберу. Держала его крохотные руки в своих. А потом я пришла в центр, и мне сообщили что его нет. Наомаса молчал. За эти годы, он представляет через что она прошла. В отчётах, которые он читал, было написано: "ребёнок, предположительно, сбежал из центра во избежание передачи опеки" . Так как не факт, что его могли отдать в руки Бакуго. Его могли отправить в примерную семью. И никто не искал его те первые дни. Никто не поднял тревогу, пока Мицуки сама не пришла в участок и не устроила скандал. — Вы знаете, что сказал мне патрульный, когда я вызвала его в центр? — спросила Мицуки. — "Бакуго-сан, понимаете, беспричудные подростки часто сбегают. Им трудно в системе. Может, он просто решил начать новую жизнь. Не надо так переживать". Она усмехнулась. — Не надо переживать, — повторила она. — Сказала: если бы это был ваш сын, вы бы тоже не переживали? А он покраснел, замялся и сказал: у меня нет детей. Я тогда подумала: вот оно. Вот почему вы ничего не делаете. Потому что у вас нет детей. Потому что вы не знаете, что такое просыпаться каждое утро и думать: жив ли он? Есть ли у него крыша над головой? Есть ли у него еда? Не лежит ли он где-нибудь в канаве, и никто его не нашёл, потому что он беспричудный и никому не нужен? Она закрыла лицо ладонями. Тяжело сглотнула и убрала руки, сжимая их в кулаки и решительно посмотрела на Цукаучи. — Я верю, что смогу вернуть своего мальчика к себе. — Изуку, милый, всё в порядке? — Инко спросила, опустившись на колени и обхватив лицо сына двумя руками. Он стоял у входа, с ободренной коленкой, рюкзак падает с плеч. Он избегает её взгляда. Футболка с Всемогущим смята, а худи как раз таки торчит с сумки, шорты грязные, в пыли. Он моргнул, посмотрел на неё, и увидел беспокойство. — Изуку, что случилось? Изуку отвёл взгляд. Закусил свою губу. — Мама, н-ничего, все в порядке, мама, я... — Он замолчал и его плечи сотряслись. — Прости меня, мама! Прости! — Изуку низко отпускает голову, начиная плакать и вытирать слезы по детский, сначала ладонями, потом тыльной стороной и даже запьястьями, локтями. Он почувствовал как он замерла, подняла руки и коснулась его затылка, прижимая к себе. Её руки нежно и мягко гладили волосы, перебирали, убирали с лица и уже проходили по контуру его носа, по детским пухлым щекам, касаясь каждой веснушки, будто бы пересчитвая, что все на месте и никуда не делись. — Почему ты ивзиняешься, Изуку? — Я х-хотел соврать тебе, — Он хнычет, зарываясь лицом в плечо матери, сжимая её одежду. — Прости, что я такой, ч-что я не могу постоять за себя. — Ох, Изуку, пожалуйста, не извиняйся, — Она отадвигает его от себя, серьёзно заглядывая ему в лицо. — в этом нет твоей вины, никогда, слышишь? Ты молодец, что решил рассказать мне о том, что дети тебя обижают. Я рада, что ты сказал мне это, а не скрыл. Поэтому не извиняйся. Такие проблемы должны решать взрослые. Я горжусь тобой. Он неуевренно поднял голову.

— Слышишь? Такое надо рассказывать....

— Слыхали? Мидория то взрослым всем рассказал, что мы над ним шутим. — Чего? Мидорима, что ли? — девочка из его класса недоверчиво посмотрела на него через плечо. — Да, он своей мамке рассказал, что Такуя его толкнул на лестнице, а учитель то рассказал потом его родителям. Они лишили Такуи карманных денег на неделю! — Прошептала Юи, отктдывая тёмные прядки в сторону. — Не смотри лучше на него, а то ещё и скажет маме, что мы на него смотрим постоянно. Изуку поджал губы, он старался не обращать внимание, как и советовали взрослые. Он верит своей маме. На его парту резко опустилась рука. — Слышь, Деку, а ты не ахринел? — он не смогу поднять голову. Руки впились в штаны. — Ну, его, Каэдэ, не встревай, ты ведь не хочешь получить как Такуя? — Неиджи, мальчик с серыми волосами и длинными пальцами рассмеялся, также подойдя ближе. Изуку вздрогнул, когда чужие руки коснулись его спины, проводя будто бы линию, а потом обняли, прижимая к себе. — Ну, Ми-и-д-ория, мы разве не друзья? Ты ведь понимаешь, что Такуя хотел тебя схватить за сумку, потому что думал, что ты вот-вот упадёшь? Вараи мерзко улыбнулся, заглядывая ему в лицо.

Изуку, не делай вид, что все в порядке. Не игнорируй издевательства, хорошо?

— Н-но... Такуя ведь толкнул меня?.. — Он протянул. С лица других мальчиков улыбка исчезла моментально. — Блин, ну Мидори-и-и-има, все же могло бы быть по другому, — Этцу вздохнул и наклонил голову на бок. Двое схватили его за руки. Вытасктвая из места и таща в сторону выхода. Дети в классе бросали взгляды, хмыкали и качали головой, возвращаясь к своим разговорам. Они пихнули его в мужской туалет. — Я не хочу в этом участвовать, — Неиджи пожал плечами и пальцами показал на дверь. — Я буду на шухере. — Фу, какой же ты скучный. — Вараи высынул яызк и пнул Изуку по коленям. Тот ввизгнул и упал на холодный пол. Этцу присел перед ним, хватая его за кудри и поднимая голову. — Ты знаешь, что ябедничать это не очень хорошо? — он поднял свою другу руку, и она покрывалась камнем, становясь грубее и темнее. — Я.. Я не ябедничал.. — Изуку вздохнул. — Я просто с-сказал правду. — Ой! Давай уже не так! Ты же вроде умный, да? Должен был понять, что мы так просто шутили. Но раз ты не понимаешь шутки... — каменный кулак прилител в лицо. Изуку вскрикнул от боли и рефлективно потянулся руками к лицу, зажимая глаз и падая назад. Не успел он и открыть лицо, как в живот прилител пинок. А потом детские ручки снова схватили его за волосы и начали тянуть. Изуку пытался встать, чтобы прекратить это, но колени дрожали от страха, живот неприятно тянуло. — Сиди ты! — Вараи коснулся его плеч и по телу прошлась неприятная волна, и тот усмехнулся. Изуку врезался спиной об стену и схватился за свою грудь, сжимая в руках рубашку, понимая что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Твой рекорд был в последний раз тринадцать секунд, давай посмотрим сколько в этот раз. Тот скатился вниз, падая на колени и лбьом касаясь пола. Тело неприятно покрывалось мурашками, голова становилась тяжелей. Ребята просто стояли, что-то говорили и смеялись. А потом его пнули в голову. Он повернулся на бок и скривился. — Двадцать! — Он услышал звонкий голос Вараи и как причуду отпускает его. Изуку жадно хватал воздух руками. Он даже не успел придти в себя, как его схватили за шкикрку и понесли в сторону кабинки. Один из них открыл крышку унитаза. У него больше не было сил сопротивляться. Они держали его под водой долго, а потом он услышал звонок. Слава богу. — Да блин, не успели даже нормально... — Этцу взял ободок и крышку унитаза и со всей силы прошёлся по макушке Изуку. — Давай, Мидория, классно поиграли! Они со смехом побежали к двери, где их ждал Неиджи. — О, и да, не забудь об этом рассказать своей мамочке! — сказал один из них и они ушли. Изуку начал скрывать от мамы всё, что происходит в школе. Он жалеет, что вообще сказал ей что-либо. Дети стали жёстче. А Изуку дал повод. Его стул обливали клеем, под парту клали мёртвых насекомых и дело доходило до крыс, писали обидные слова на парте, ложили в его сменную обувь гвоздики, кидали в него мел, когда учитель отворачивался. Когда он был в уборной, поджимая колени к груди, его обливали холодной водой. Во время обедов "случайно" заливали его газировкой. Учителя качали головой. Изуку сжимал свой рот, царапая собственные щеки. И Кацуки наблюдал. Он смеялся. Он всегда был там. С ухмылкой. И после очередного раза, когда он отсиделся целый день в туалете и вернулся в класс, чтобы забрать свой портфель, он надеялся, что класс пустой. А внутри сидели Неиджи, Этцу, Вараи и Кацуки. Каччан. Он не обращал на ник практического никакого внимания. Подошёл и взял свой рюкзак, ощущая какие у него скованные движение. Кожа неприятно натягивалась из-за липкости от газировки, а одежды была неприятно мокрой. Ребята всего лишь смотрели на него, а она развернулся, собираясь уйти. — Эй! А Мидорима, вообще ничего не скажешь? Жалко. — Да пусть идёт, воняет от него. — Лол, скажи же, Кацуки. Жесть, не могу поверить что вы действительно общались раньше. Изуку останавливается. А что Каччан скажет? Изуку поджал губы, ощущая тяжесть в низу живота. — И Мидория вроде до сих пор мечтает стать Героем, да? Хах, представляю, герой которого бьют злодеи, а он ничего не сможет сделать. А сколько невинных людей погибнут. — Деку? Герой? — Кацуки рассмеялся. — Такой беспричудный как он, не то что Героем, он даже не полноценный член общества. Видал какой он жалкий? — Ты вроде говорил, что ваши мамы были подругами, да? — М-да, — Кацуки тянет, смотрит ему в спину. Изуку клянётся, ему казалось, что его спина жжётся. То ли ожог, то ли... — Жалко его маму. Я бы умер на её месте, будь у меня такой ребёнок. Этцу рассмеялся. — Я бы на его месте лучше умер! Бедная, какого это, иметь такого сына? Вараи пожал плечами. — Не облегчил бы ты ей жизнь, а, Мидория? Маму не жалко? Она вроде работает на нескольких работах и без мужа, да? — Сбежал, как только узнал что отпрыск без причуды. — Сделай одолжение, Деку.

— Если действительно желаешь стать Героем, то стань героем для своей матери и покончи уже с собой.

Мама

— Вы, Изуку Мидория? Сын Инко Мидории, да? Изуку прижимает телефон к уху. — Здравствуйте, извините... А вы? — Я Мио Аи, коллега твоей матери в больнице. Изуку... Я могу называть тебя Изуку, да? — Да.. Извините, — Он укусил себя за губу, слишком часто извиняется. — Что-то случилось? Мама не отвечает на звонки. На другой линий задержали дыхание, он слышал её неуверенный голос, который будто бы что-то спросил на той линий и покашляла. — Изуку, твоя мама.... Изуку казалось что его стошнит. — Твоя мама сегодня упала в обморок во время дежурство. Ты сможешь приехать? Изуку сжимает руку матери, прижимая лбом к её ладони. Его скурчивает. Он боится поднять голову и увидеть её лицо. Уставшее, большие синяки под глазами, нездоровый цвет её лица. Он так боится. Аппарат рядом ужасно и противно пищит. Изуку никогда не забудет этот звон. Как он дернулся, кричал, нажимал на кнопку вызова медсестры, как стул громко упал. Как ворвались люди, как его толкнули в сторону двери, а он рыдал все громче и громче "Спасите мою маму". Он сидел на диванчике. Может сорок минут. Может два часа. Он не помнит. Помнит только как он пытался казаться меньше и меньше, стараясь исчезнуть. А потом его руки взяли в ладони по больше. Перед ним на корточки села Мицуки. — Изуку-кун. — О-она.. — Он запнулся, чувствуя как в уголках глаз собираются слезы. Он нервно качает головой из стороны в сторону. — Она ушла. Мицуки не отвечает. Он не может прочитать выражение её лица, но он понимает, что она скривились от боли. — Изуку, послушай меня. — Я... Я... Я убил маму! — Он разрыдался, громко, пытаясь вырвать свои руки из её, вся кожа неприятно чесалось. Хотелось разорвать её. Волосы казались неприятными, тяжёлыми, хотелось вырвать их с корнями. Разгрызть ногти до корней. Хотелось расчесать и шею и плечи до крови, впиваться ногтями до крови. А Мицуки резко обняла его. Он пытался оттолкнуть её, но его движения были слабыми. Он сдался. Начал плакать. Громко. — Я заберу тебя, Изуку. Я заберу тебя обязательно. Это его вина. Его. Его. Его. Мама бы не умерла, если бы он молчал. Мама бы не умерла, если бы не работала больше нужного и не брала дополнительные дежурства. Мама бы не умерла, если бы папа остался рядом, чтобы поддержать её. Мама бы не умерла, если бы умер он. Дни после похорон слились в один. В моменте ему казалось, что он держит её за руку, а уже сейчас он прижимая к себе холодную керамику. А внутри её прах. Изуку не помнил, когда ел, когда спал, когда дышал. Он помнил только холод керамики. Её холодную кожу. Как он поцеловал её в лоб, а потом её сожгли. Его забрали в центр временного содержания. Чистое помещение с белыми стенами, койка, тумбочка, расписание. Взрослые говорили с ним спокойными голосами, что-то объясняли про документы, про опеку, про отца, который не выходил на связь. Он кивал. Не слушал. Ему было всё равно. Уже все равно. На второй день он вышел утром. Раньше, чем просыпался персонал. Раньше, чем в коридорах зажигали свет. Он надел свою старую толстовку и вышел через чёрный ход, который заметил ещё в первый день. Никто его не остановил. Город встретил его серым небом и холодным ветром. Он шёл долго. Не знал куда. Просто шёл, пока ноги не привели его туда, где он смотрел на небо и верил, что однажды взлетит. Он поднялся на крышу. Ветер там был сильнее. Он трепал волосы, забирался под толстовку, пробирал до костей. Изуку стоял на краю, смотрел вниз, на серый асфальт, на редкие машины, на людей, которые казались муравьями. Сделай одолжение, Деку.

Покончи уже с собой.

Мама бы не умерла, если бы умер ты.

Он закрыл глаза. Ветер свистел в ушах. Земля приближалась быстро, слишком быстро. Он зажмурился, сжался, ожидая удара. И открыл глаза. Стоял на краю крыши. Ветер трепал волосы. Небо было серым. Всё то же самое. Изуку замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на свои руки, на асфальт внизу, на небо. Он только что... Он шагнул. Он точно шагнул. — Что... — прошептал он. Голос сорвался. Он снова посмотрел вниз. Сделал шаг назад. Потом снова подошёл к краю. Сжал кулаки. Закрыл глаза. Шаг. Ветер. Падение. Сердце уходит в пятки. Открыл глаза. Он стоит на краю крыши. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Он снова шагнул. Снова. Снова. Каждый раз падение, темнота, удар, которого не было. Каждый раз он возвращался на край крыши. На пятый раз он не стал закрывать глаза. Смотрел вниз, на асфальт, и чувствовал, как что-то внутри где-то глубоко, на самом дне щёлкает и переворачивается. Как будто время сжималось, как пружина, а потом разжималось, отбрасывая его назад. Туда, где он был минуту назад. Причуда. У него была причуда. У него была чёртова причуда! Он не мог умереть. Изуку опустился на колени. Потом упал нa четвереньки. Пальцы вцепились в холодный бетон, ногти скребли шершавую поверхность, оставляя белые полосы. Он дышал тяжело, рвано, и каждый вдох отдавался болью в груди. — Нет, — повторил он. — Нет, нет, нет... Он начал царапать руки. Ногтями, остро, до боли, до крови. Кожа на предплечьях краснела, покрывалась полосами, но стоило ему отвести пальцы и царапины исчезали. Затягивались. Исчезали. Как будто их и не было. Он царапал сильнее. Впивался ногтями в кожу, пытаясь добраться до вены, чтобы пошла кровь, чтобы кожа горела. Чтобы схватить свои чёртовы вены и капиляры, дёрнуть их. Но кожа затягивалась. Снова и снова. Каждая царапина исчезала через секунду, оставляя после себя только гладкую, бледную поверхность. — Нет! — закричал он. Голос сорвался на визг. Он колотил кулаками по бетону, разбивая костяшки в кровь но кровь исчезала, кожа срасталась, кости не болели. Всё возвращалось. Всё. Он не может умереть.

Он не может умереть.

Он вернулся на минуту назад. В прошлое. Туда, где всё ещё можно было что-то изменить.

Мама.

Он вернулся на минуту. Всего на минуту. Он не мог вернуться в тот день, когда впервые рассказал матери о травле. Не мог вернуться в тот день, чтобы сказать ей, попросить остаться дома, сказать, что все хорошо, что ей стоит заботиться в первую очередь о себе, а не о нем. Он не мог спасти её. Он не мог спасти её. Изуку продолжал сидеть на крыше. Даже когда кто-то поднялся, звал его, взял за плечо. Он не слышал. Он смотрел на свои руки целые, без единой царапины, без единой крови, без единого доказательства того, что он только что пытался разорвать себя на части. У него была причуда. И она не давала ему умереть. Но она не давала ему и спасти маму. Он сидел на крыше, сжимая свои бесполезные руки, и тихо, беззвучно плакал. Слёзы капали на колени, на землю, исчезали, как и всё остальное. Всё возвращалось. Кроме неё. Тогда он и поддался в бега. Если он не может исчезнуть умерев, он исчезнет сбежав. Как всегда. Глупый, очень глупый Изуку умеет только убегать. Так было всегда. Так и должно быть. Он жил на улицах, ходил из района в район. Видел жестокость. Видел смерть. И слышал как ночью шептали о человеке, который умеет воскрешать мёртвых. О Фуккацусси. Он искал его. Совершал плохие вещи и ненавидел себя больше и больше. Попал на площадку. Нашёл того, кого искал. Ох, Фуккацусси гипнотизёр. Обманщик. Он спросил у него: "Ты сможешь вернуть мою маму?" А мужчина рассмеялся:

"Я просто могу сделать так, чтобы ты увидел её"

Он обманывал людей. Он обманул Изуку. Пообещал новый мир. А новый мир был полон лжи. Мир Изуку был полон лжи, ему не нужен новый. Он не захотел отпускать мальчика, который бы всем рассказал, правду о нем. Пытался его убить. Гипнотизировать. Но не сможешь обмануть человека, который жил ложью. И Изуку возвращался с каждой смертью, просто смотря ему в глаза. И с каждым возвращением, Фуккацусси уставал. Изуку не знает как именно работает его причуду, но тот упал на колени, а из его глаз лилась кровь. Он умер от переутомления. А Изуку. Он бы хотел оказаться там, где и она. Там, где она лежит.