Право на слабость

      Рассвет пробирался в лес несмело, будто пробуя мир на ощупь. Сперва — бледная полоска на горизонте, затем робкие лучи, пронзающие туман. Воздух наполнялся свежестью, капельками росы на листьях и едва уловимым ароматом влажной земли.       Птицы начинали перекликаться осторожно, словно проверяя, настало ли время для утренней песни. Сначала — одинокий свист зарянки, потом — ответ из глубины чащи, и вот уже лес наполнялся многоголосием, пробуждаясь от ночного сна. Листва шелестела под лёгким ветерком, ветви потягивались навстречу солнцу, а тени постепенно таяли, уступая место тёплым золотистым бликам.       Оуэн с трудом разлепил веки. Свет резанул по глазам, заставив поморщиться. Голова раскалывалась — мысли, словно взбудораженные пчёлы, роились в сознании, наперебой требуя внимания. Он попытался сфокусироваться на чём‑то одном, но образы и обрывки воспоминаний сливались в хаотичный калейдоскоп.       Каждое движение отдавалось пульсацией в висках. Он медленно приподнялся, опершись на локоть, и огляделся. Тело слегка слегка сковывало легкой болью.       В приглушённом свете утра следы на его бледной коже выглядели особенно отчётливо — багровые, с едва заметной синеватой каймой по краям.       Первый — у основания шеи, там, где пульсирует вена. Неправильный овал с неровными контурами. При лёгком прикосновении подушечкой пальца багровый засос ощущался горячим, чуть припухшим. Ниже, на ключице, ещё один, поменьше, почти круглый. Кожа вокруг него натянулась, став чувствительнее: даже дуновение воздуха вызывало лёгкое покалывание. Если провести по краю, вспыхивала короткая острая боль, от которой невольно сжимались пальцы.       На рёбрах отметины шли цепочкой — пять или шесть, постепенно бледнеющих от насыщенного бордового к бледно‑розовому. Самые свежие пульсировали при каждом вдохе, отзываясь тянущей болью, когда Оуэн неосознанно касалась их краем ладони. Более светлые уже начинали желтеть по краям, превращаясь в немые свидетели прошедших мгновений.       Особенно выделялся след на боку живота — крупный, неправильной формы, с ясно выделенными углублениями от зубов. При надавливании он болезненно ныл, а если провести по нему кончиком пальца, можно было ощутить неровные контуры, место, где зубы на мгновение задержались, оставив более глубокий отпечаток.       Он невольно провела рукой по животу, и прикосновение к самому болезненному следу заставило его вздрогнуть. Каждое движение пробуждало новые ощущения: то лёгкое жжение, то внезапную острую вспышку, то тянущую ноющую боль. Кожа в местах укусов казалась тоньше, чувствительнее — каждое прикосновение, даже самое нежное, отдавалось эхом в теле.       Оуэн вновь опустится на кровать, чуть прикрыв глаза, оставляя лишь едва заметную щель сквозь ресницы. Вокруг — простая комната без лишних деталей. Голые стены деревянные стены, ничем не украшенные, без картин или полок. В комнате лишь кровать, деревянный ящик предстовочющий собой что-то похожее на прикроватную тумбочку. В углу притулился плетёный короб, наполовину заполненный сложенными одеялами и небольшим количеством вещей.       Сквозь узкие щели в двери, через которые пробивались лучи утреннего света из первой комнаты, рисуя на земляном полу полосатые тени. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом сухой травы и древесного дыма.       Оуэн моргнул, пытаясь сфокусироваться. Сознание возвращалось постепенно, словно всплывая из глубины: сначала очертания предметов, потом звуки — далёкое пение птиц, шорох ветра в листве за окном. Внутри же по‑прежнему царила оглушительная какофония невысказанных слов и нерешённых вопросов.       Он провёл ладонью по лицу, стряхивая остатки сна, и тяжело вздохнул. Комната молчала, будто ожидая его следующего движения.       Неожиданное прикосновение, к талии заставила его почти моментально вернуться в реальность. Осторожно переведя взгляд, Оуэн увидела Айвена. Альфа лежал совсем близко, прижимая бету к своему телу, словно боялся, что тот исчезнет Дыхание Айвена было ровным и спокойным, лицо в утреннем полумраке казалось непривычно беззащитным, почти детским. Светлые пряди волос упала на лоб, рисунок я неведомый узор. Чуть улыбнувшись, Оуэн кончиками пальцев коснулся этих мещающих прядей, убирая их в сторону.       Айвен прижал Оуэна к себе слишком крепко, почти до судороги в пальцах. В этом объятии было что‑то отчаянное, будто он пытался удержать не только своего возлюбленного, но и весь мир, готовый рассыпаться на осколки. Оуэн на миг замер, и Айвен тут же ослабил хватку, словно обожгся о собственную силу. — Прости. Я… не рассчитал. — Всё в порядке — тихо ответила Оуэн не отстраняясь. Его голос звучал мягко, как шёлк, скользящий по коже.       Айвен провёл ладонью по спине возлюбленного, медленно, осторожно, запоминая каждое движение. Это прикосновение было для него как молитва — способ убедиться, что он здесь, настоящий. — Ты дрожишь... — заметив это, Айвет чуть сильнее прижал к себе бету. — Это не от холода — Оуэн повернулся к Айвену, прижавшись к нему в ответ — Я всё думаю… о ней. О той девочке.       Руки альфы невольно сжались вокруг тела беты. Он не говорил слов, но в этом объятии было всё: и страх, и надежда, и тихая клятва. Айвен прижал Оуэн ближе, так, чтобы тот могла услышать, как бьётся его сердце — неровно, торопливо, будто пыталось догнать мысли. — Мы справимся... — прошептал он, уткнувшись в белые волосы возлюбленного.       Оуэн замер в объятиях Айвена, чувствуя, как тепло альфы окутывает его, словно защитный кокон. Его слова – «Мы справимся» – звучали как слабый, но твердый маяк в бушующем море сомнений. Но воспоминания о той девочке, о ее потерянном взгляде, терзали душу, отказываясь отпускать.       Айвен почувствовал, как дрожь пробегает по телу Оуэна, и чуть сильнее прижал его к себе. Он не мог забрать его боль, но мог предложить свою силу, свою защиту, свою любовь. Он нежно прикоснулся губами к чувствительной коже у основания шеи, где пульсировала вена, оставляя невесомый поцелуй на багровом засосе. Затем переместился ниже, к ключице, где еще один след напоминал о его страсти, и оставил там еще один, более долгий и чувственный поцелуй.       Каждое его прикосновение было наполнено нежностью и раскаянием. Он знал, что эти отметины – свидетельство их бурной ночи, но сейчас они казались ему скорее метками боли, чем любви. Он хотел стереть их, залечить, поглотить своей любовью.       Медленно, осторожно, Айвен переместился к ребрам, проводя губами по цепочке поцелуев, постепенно бледнеющих от бордового к розовому. Он слышал тихий вздох Оуэна, чувствуя, как тот напрягается при каждом его прикосновении. Он старался быть максимально нежным, превращая каждый поцелуй в легкое дуновение, в обещание исцеления.       Наконец, он добрался до самого болезненного места – до укуса на боку живота. Он нежно провел языком по неровным контурам, чувствуя, как Оуэн вздрагивает. Он прижался губами к коже, пытаясь впитать в себя всю боль, все страхи, всю печаль своего возлюбленного. — Прости... — прошептал Айвен, отстраняясь. Его голос был полон искреннего сожаления — Мне не следовало… Я не хотел причинить тебе боль.       Оуэн молчал. Он чувствовал себя странно, разбито и одновременно защищенно. Боль никуда не делась, но она словно притупилась, смягчилась теплотой поцелуев Айвена. Он поднял руку и коснулся его щеки, проводя большим пальцем по щетине. — Все хорошо — тихо ответил он. — Просто… сложно забыть.       Айвен перехватил его руку и прижал к своим губам, оставляя нежный поцелуй на ладони. — Я знаю... — прошептал он — Но мы вместе. И мы все преодолеем. Я всегда буду рядом. Он крепче прижал Оуэна к себе, позволяя ему почувствовать биение своего сердца, которое отбивало один и тот же ритм: "Я люблю тебя. Я защищу тебя. Мы справимся." В этот момент в тишине простой комнаты, в объятиях двух любящих сердец, зародилась маленькая надежда. Надежда на то, что вместе они смогут выдержать любую бурю, залечить любые раны и найти свет даже в самой темной ночи.

***

      Полдень. Солнце висит в зените, заливая узенькие улочки прибрежного городка жидким золотом. Воздух напоён запахом моря — чуть раскалённым, солоноватым, с лёгкой примесью йода и свежести водорослей. Ветер лениво шевелит занавески на окнах, приносит с собой тепло и едва уловимый аромат цветущей бузины.       Оуэн направился в комнату персонала. Дверь поддалась с лёгким скрипом, и он оказался в небольшом помещении, пропитанном запахом чистого хлопка и слегка персого анестетика. На вешалке висели белоснежные халаты. Он снял свою уличную одежду, аккуратно сложил её на скамью и надел медицинскую форму. Ткань приятно охладила кожу, а привычный крой халата словно придал ему уверенности.       Переодевшись, Оуэн ещё раз окинул взглядом комнату: стеллажи с аккуратно сложенными полотенцами, дебольшей обеденный столик, на ко ором стоит чугунный чайник. Всё было на своих местах, всё подчинялось негласному порядку, который он так ценил. Выйдя обратно в коридор, он двинулся к палате малышки, ступая почти бесшумно по отполированным половицам.       Когда он вошёл, в палате царила умиротворённая тишина. Лучи солнца пробивались сквозь занавески, рисуя на полу полосы. Малышка лежала в кроватке, её дыхание было ровным, лицо — спокойным и безмятежным. Оуэн приблизился, стараясь не нарушить этот хрупкий покой.       И в тот момент, когда он склонился над кроваткой, малышка открыла глаза. Сначала её взгляд был рассеянным, словно она ещё не до конца проснулась, но потом фокус сфокусировался на Оуэне. Она тихонько зашевелилась, и вот уже одна маленькая ручка выбралась из‑под пелёнки — неуверенно, но настойчиво потянулась к нему. Пальчики слегка подрагивали, будто пытались ухватить воздух, а потом наконец коснулись его ладони. В этом прикосновении было столько доверия и тихой радости, что у Оуэна сжалось сердце. Он осторожно обхватил крошечную руку своими пальцами, чувствуя, как внутри разливается тепло, прогоняя остатки тревоги. Оуэн вновь аккуратно берет малышку на руки. В маленькой лечебнице тихо — лишь изредка доносятся приглушённые звуки: скрип половиц под шагами медсестры, негромкий перестук чашек в дальнем конце коридора, приглушённый разговор за дверью. Воздух наполнен сдержанным больничным запахом: антисептик, слегка подстывший отвар ромашки из соседней палаты, запах свежевыстиранной ткани и едва уловимый привкус печного дыма — где‑то топят плиту, чтобы согреть воду.       Он устроился у узкого окна, за которым виднеется кусочек двора с кустом бузины и маленькой деревянной скамьёй. Свет, пробивающийся сквозь слегка выгоревшие на солнце занавески, ложится на лицо девочки тёплыми полосами. Она спит, прижавшись к его груди, её дыхание ровное, чуть слышное — как шелест листвы за окном.       Оуэн осторожно поправляет пелёнку, стараясь не потревожить сон. Его пальцы задерживаются на её щеке — кожа нежная, почти прозрачная, с лёгким румянцем. Он вновь всматривается в её черты: контраст карих и голубых глаз, сто сейчас приоткрыты, белёсое пятно над скулой, прядь светлых волос, упавшую на лоб. В этом есть что‑то почти волшебное — как будто природа специально отметила её, выделила из тысяч других.       В палате полусумрак, лишь лучик солнца пробивается сквозь щель в занавесках, играя на деревянных рейках кровати. И это особенно ощутимо потому, что малышка, единственный ребёнок в лечебнице. Остальные койки пусты, а кроватки для новорождённых стоят без дела. Тишина подчёркивает её одиночество, и ту особую связь, что постепенно возникает между ней и Оуэном.       Он слегка покачивает её, двигаясь в неспешном, почти ритуальном ритме. Девочка шевелится, приоткрывает один глаз — карий, как полированная вишня. Смотрит на него, не фокусируясь, но как будто видя. Её кулачок находит его палец, сжимает его с удивительной силой. Оуэн улыбается — тихо, почти незаметно. Он прижимает её ближе, вдыхает едва уловимый младенческий запах: молоко, тепло, что‑то неуловимо родное.       В коридоре снова шаги — на этот раз ближе. Дверь приоткрывается, и в проёме появляется медсестра, та самая, что вчера передала ему девочку. Она замирает на пороге, смотрит на них, и на её лице расцветает тихая, почти благодарная улыбка. Не говоря ни слова, она кивает и так же бесшумно закрывает дверь.       Оуэн опускает взгляд на малышку. Она снова уснула, её пальцы всё ещё держат его палец. В груди что‑то теплеет — не восторг, не эйфория, а тихое, глубокое чувство: она доверяет ему. Полностью. Без оговорок.       Он шепчет, едва слышно, только для неё: — Я здесь. И я не уйду...       Неожиданно тихий скрип входной дверь, заставил Оуэна поднять взгляд на вошедшего. Медсестра бесшумно переступила порог палаты, держа в руках бутылочку с молочной смесью. — Она только что уснула... — прошептал Оуэн, заметив её. В голосе звучала лёгкая тревога.       Девушка омега слегка улыбнулась. — Не волнуйтесь, нужно просто покормить её. Время пришло.       Она подошла ближе, но вместо того, чтобы взять малышку, протянула бутылочку Оуэну: — Хотите сами попробовать? Это важно, чувствовать ритм ребёнка, учиться понимать его сигналы.       Оуэн замер, глядя на бутылочку, затем осторожно взял её. Пальцы слегка дрожали. — А если я что‑то сделаю не так? — тихо спросил он.       Хотя он когда‑то заботился о ребёнке второго принца. Там были чёткие инструкции, дежурные няни. А здесь же — только он и она. Хрупкая, невесомая, с прозрачными венками на висках и ресницами, дрожащими, как крылья мотылька. Девочка кажется совсем хрупкой, словно фарфоровая кукла, олно неверное двешение и её можно повредить.       В груди сжимался ледяной комок страха: а вдруг он не заметит, что ей холодно? А вдруг слишком сильно прижмёт? А если не поймёт её плач, пропустит важный сигнал, не сумеет успокоить? Она ведь совсем крошечная — ладонь Оуэна почти полностью накрывала её спинку. Одно неловкое движение, один неверный вздох — и…       Он сглотнул, глядя на свои руки. Раньше они казались ему сильными, уверенными — руки человека, привыкшего держать меч, подписывать документы, отдавать приказы. Сейчас же они выглядели огромными, неуклюжими, будто принадлежали кому‑то другому. — Ничего страшного не случится. Я буду рядом, подстрахую. Главное, спокойствие. Ребёнок чувствует ваше состояние — медсестра мягко подтолкнула его к стулу — Устраивайтесь. Я помогу расположить её правильно.       Оуэн сел, все ещё держа малышку в прежнем положении. — Вот так, полулёжа на сгибе руки. Головка чуть выше корпуса, не запрокидывайте. Бутылочку держите немного под углом.       Он кивнул, стараясь запомнить каждое движение. Медсестра поднесла бутылочку к его рукам. — Теперь осторожно коснитесь соской губ, она сама возьмёт, как почувствует.       Оуэн последовал совету. Малышка инстинктивно потянулась к питанию, обхватив соску губами. Он замер, наблюдая, как она начинает сосать — сначала робко, потом увереннее. — Видите? Всё получается... — тихо похвалила медсестра — Следите за темпом. Если начнёт задыхаться или смесь потечёт из уголков рта, чуть приподнимите бутылочку, дайте ей передохнуть.       Оуэн внимательно наблюдал за крохой, подстраиваясь под её ритм. Медсестра стояла рядом, время от времени мягко корректируя его движения: — Чуть выше головку… Теперь наклоните бутылочку сильнее, чтобы соска оставалась наполненной. Так она не будет глотать воздух.       Через несколько минут он уже чувствовал себя увереннее. Малышка сосала спокойно, изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Оуэн нежно поглаживал её по спинке, шепча что‑то тихое, почти неразличимое. — Вы отлично справляетесь, — заметила медсестра — Чувствуете связь?       Оуэн улыбнулся, не отрывая взгляда от малышки: — Да. Это… удивительно.       Когда бутылочка опустела наполовину, медсестра мягко остановила его — Пора сделать перерыв. Поднимите её вертикально, опидая её на свое плечо, придерживая головку. Теперь легонько похлопайте по спинке, вот так.       Оуэн выполнил указания. Через пару секунд раздался тихий отрывистый звук. — Всё вышло, молодец... — улыбнулась медсестра — Теперь можно докормить.       Он продолжил, уже без прежней тревоги, полностью погрузившись в процесс. Малышка ела неторопливо, временами задерживаясь, будто наслаждаясь теплом смеси и близостью заботливых рук.       Когда бутылочка наконец опустела, медсестра помогла ему подержать кроху вертикально ещё несколько минут. Убедившись, что всё в порядке, она тихо сказала: — Теперь можно уложить её...       Оуэн медленно поднялся, прижимая малышку к груди. В его глазах светилась гордость и нежность. — Спасибо,— прошептал он. — Это только начало. Впереди много таких моментов — медсестра кивнула на кроватку — Давайте уложим её.       Вместе они бережно устроили малышку в постельке. Она сонно потянулась, затем расслабилась, погружаясь в спокойный сон. — Если что‑то понадобится, я за соседней дверью — напомнила медсестра, направляясь к выходу — Пожалуйста не отказывайтесь от своего решения забрать малышку, она уже так привыкла к вам... — сказав это девушка омега вышла из палаты.       Оуэн остался в палате, глядя на мирно спящую малышку. В воздухе всё ещё пахло молочной смесью и свежестью, а в сердце — теплело от нового, незнакомого прежде чувства: он смог. Он действительно смог.       Оуэн смотрел на спящую малышку. После триумфа кормления его захлестнула тревога. Он не готов! Что, если не справится? Что, если он - недостаточно хорош? На секунду мелькнула мысль об отчаянии: может, отдать её, отказаться от идеи удочерения?       Но, глядя на крохотное личико, Оуэн отогнал эту мысль. Он уже успел привязаться. Страшно, неуверенно, но… он не может ее бросить.       Он будет учиться, стараться. Ошибаться и пробовать снова. Стать лучшим отцом, каким только сможет. Потому что уже любит ее больше всего на свете. И эта любовь не позволит ему сдаться.

Продолжение?