Глава первая: Первый вздох

      Боль была вселенной.       Она поглощала, растворяла в себе сознание, растягивала время в липкую, стонущую бесконечность. Гермиона не чувствовала своего тела — только океан огня, бушующий внизу живота, волну за волной, каждая сильнее предыдущей. Сквозь туман в ушах пробивались голоса, словно доносившиеся с берега, пока её уносило течением.       — Ещё один хороший толчок, дорогая, — звучал спокойный, твёрдый голос миссис Уизли. Её руки, тёплые и шершавые от работы, сжимали ладонь Гермионы.       — Ты справишься, Гермиона. Ты самая сильная волшебница, которую я знаю, — выкрикивала Джинни, её рыжие волосы мелькали где-то на периферии зрения, мокрые от пота — и было не разобрать, чей он.       Комната в родильном отделении Святого Мунго не походила на обычную больничную палату. Стены были окрашены в мягкий персиковый цвет, на потолке мерцали успокаивающие узоры, похожие на движение северного сияния. В воздухе витал запах лаванды и свежей земли — заклинания для релаксации и связи с природой. Но для Гермионы это был просто фон к первобытной буре внутри.       Она кричала. Коротко, сдавленно, больше от ярости, чем от страха. Ярости на ситуацию, на боль, на невыносимую, разрывающую сердце пустоту, которая ждала её в минуты затишья. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони подруги и миссис Уизли.       — Где он? — вырвалось у неё в короткую секунду передышки, голос хриплый, разбитый. Она знала ответ. Знала его всем существом, каждой надломленной частицей. Но боль выталкивала наружу этот бессмысленный, детский вопрос.       Взгляд Джинни встретился с взглядом её матери. Молли Уизли лишь крепче сжала её руку, и её глаза — эти добрые, всепонимающие глаза — наполнились такой бездонной жалостью, что Гермионе захотелось закричать снова.       — Он здесь, дорогая, — солгала миссис Уизли мягко, уверенно. — Он с тобой. Сосредоточься на малыше. Он так хочет встретиться с мамой.       Это была красивая ложь. Ложь, которую позволяли себе в родильных залах. Гермиона ненавидела ложь. Но сейчас, на этой грани, она ухватилась за неё, как утопающий за соломинку. Закрыла глаза и попыталась представить… его. Холодные, ясные глаза, которые оттаивали только для неё. Бледные, тонкие пальцы, касавшиеся её щеки. Шепот на грани слуха: «Грейнджер, ты справишься. Ты всегда со всем справляешься».       «Я не справляюсь, Драко», — подумала она отчаянно, и новая, чудовищная волна боли накрыла её с головой, смывая мысль.       — Вижу головку! — воскликнула целительница, женщина с седыми волосами и лицом, источающим невозмутимое спокойствие. — Плечики. Один последний, самый сильный рывок, Гермиона. Вместе со схваткой. Давай!       Это был приказ. Приказ, который её разум, дрессированный годами учёбы и опасностей, смог выполнить. Она собрала всё, что от неё осталось — всю силу воли, всю ярость, всю любовь, которая горела в ней сквозь пепел горя, — и выложилась в крике, в напряжении каждого мускула.       И вдруг… боль прекратилась. Не постепенно, а резко, как будто перерезали струну. Наступила оглушительная, звенящая тишина.       А потом раздался звук.       Слабый, негодующий, живой.       Первый крик.       Гермиона упала на подушки, тело внезапно стало ватным, невесомым. Она задыхалась, глотая воздух, и слышала, как Джинни всхлипывает рядом, а миссис Уизли что-то шепчет, вытирая слёзы уголком передника.       — Девочка, — прозвучал голос целительницы, мягкий и торжественный. — Прекрасная девочка.       Что-то тёплое, влажное, завернутое в мягкую белую ткань, положили ей на грудь. Гермиона замерла, боясь пошевелиться.       Она посмотрела вниз.       Крошечное личико, сморщенное и красное. Прищуренные глазки, ещё не готовые смотреть на мир. И волосы. Совсем немного, мокрые, прилипшие к головке, но не тёмные, как у неё. А светлые, почти белые, как лён под луной.       Сердце в её груди совершило что-то невозможное — оно одновременно сжалось от пронзительной боли и расширилось, наполнившись таким теплом, такой всепоглощающей нежностью, что перехватило дыхание.       — Элоиза, — прошептала Гермиона, касаясь губами мягкого темени дочери. Слёзы, которых она ждала с самого начала, наконец хлынули — тихие, безудержные, солёные. Они капали на белую пелёнку, оставляя тёмные пятна. — Элоиза… моя девочка.       Малышка кряхтела, утихая от знакомого биения сердца и голоса. Её крошечная ручка с невероятно маленькими ноготками вынырнула из пелёнок и беспомощно потянулась вверх.       — Посмотри на неё, — сказала Джинни, всхлипывая. — Она… она просто чудо, Гермиона.       — Она похожа на него, — выдохнула Гермиона, и в её голосе прозвучала не только боль, но и гордость, и изумление. Она видела в этих чертах его — высокие скулы, форму бровей, этот их светлый оттенок. — Если бы он… если бы он был здесь… он бы…       Она не смогла закончить. Ком подступил к горлу. Она прижала дочь ближе, вдыхая её запах — чистый, молочный, запах новой жизни.       «Он был бы без ума от тебя, — думала она, глядя на личико дочери. — Гордый. Напуганный до смерти. Совершенно сражённый. Он бы назвал тебя своим самым большим достижением. Своим чудом».       Целительница тихо возилась рядом, заканчивая необходимые манипуляции. Миссис Уизли гладила Гермиону по волосам.       — Всё позади, дорогая. Ты была так храбра. Она прекрасна.       Но Гермиона уже не слышала. Она утонула в серых, едва открывшихся глазах своей дочери, в её тихом, ровном дыхании. Боль, физическая, ушла, оставив после себя пустую, ноющую усталость и эту новую, хрупкую радость, которую нельзя было отделить от горя.       В окно палаты пробивался первый луч утреннего солнца. Он упал на светлые волосы Элоизы, заставив их сиять, как шёлк. Гермиона закрыла глаза, чувствуя тепло на своих веках.       Он не был здесь. Он никогда не увидит эту первую улыбку, не услышит первого слова, не пройдёт с ней по аллее к Хогвартс-экспрессу.       Но он оставил ей это. Это живое, дышащее, светловолосое чудо. Часть его. Часть их обоих.       — Я люблю тебя, — прошептала она, целуя дочь в лоб. — Больше всего на свете. И он… он любил бы тебя так же. Обещаю.       И в тишине палаты, нарушаемой только ровным дыханием новорождённой, её слова повисли в воздухе — и клятвой, и молитвой, и началом долгой, одинокой дороги, на которую она только что ступила.