Глава четвертая: Первая метка

      Девять месяцев. Элоиза ползала по дому с решительностью маленького генерала, исследуя мир на уровне плинтусов и ножек стульев. Её светлые волосы отросли, образовав пушистый ореол вокруг личика, а глаза, наконец-то прояснившиеся, оказались не серыми, как у Малфоев, а странного, меняющегося оттенка — где-то между карими Гермионы и светло-зелёным, будто в них отражался их сад. В них была глубина, которая порой заставляла Гермиону замирать: в этом взгляде было что-то знающее, старое, не по годам.       Жизнь обрела новую степень сложности. Теперь нельзя было просто положить дочь на одеяло — через мгновение она могла оказаться у камина, с восторгом хватая золу, или в кабинете, пробуя на вкус уголки древних фолиантов. Гермиона научилась держать в голове карту безопасных зон и ловушек, её слух стал сверхчувствительным к звуку ползущего ребёнка. Усталость стала другой — не изматывающим изнеможением первых месяцев, а постоянным, бдительным напряжением.       Дом тоже изменился. В нём появились вещи, которые Драко никогда не видел. Яркий, волшебный коврик-трансформер в гостиной, который показывал движущиеся звёзды, если на него наступить. Башня из разноцветных колец, которую Элоиза обожала разрушать. И игрушки. Много игрушек. От простых магла-погремушек от миссис Уизли до изысканных, почти невесомых птичек из эльфийской стали от Нарциссы.       И была ещё одна перемена. Почти незаметная.       Это началось с мелочей. Гермиона стала находить вещи не там, где их оставляла. Не в масштабах беспорядка, а с противоестественной аккуратностью. Её перьевая ручка, которую она вечно теряла, оказывалась ровно в держателе на столе в кабинете. Стеклянная крышка от банки с питанием для Элоизы, которую она точно помнила на кухонном столе, обнаруживалась вымытой и стоящей на полке. Однажды утром она нашла любимого плюшевого гиппогрифа Элоизы — того самого, потрёпанного, с одним глазом-бусиной — не в кроватке, где его оставила, а аккуратно уложенным в маленькое плетёное креслице в углу комнаты, будто он «сидел» и смотрел в окно.       Она списывала это на Крестника. Но когда спросила, эльф с искренним недоумением в огромных глазах поклялся, что не трогал вещи госпожи и маленькой госпожи без приказа. Он даже обиделся.       — Крестник хороший эльф, — бубнил он, ломая свои длинные пальцы. — Крестник знает правила. Не трогать вещи без спроса. Это плохой эльф делает.       Она поверила ему. И тогда появилась тревога. Не страх — в доме были самые современные защитные чары, которые только могли разработать она и, как ни парадоксально, Люциус (приславший целый трактат по охране жилища). Тревога иного рода. Ощущение, что она не одна в этом доме. Не в смысле присутствия Элоизы или эльфа. А чего-то… другого.       Однажды, в особенно тяжёлый день, когда Элоиза капризничала, а Гермиона не спала уже вторую ночь из-за её зубов, она сдалась. Уложив наконец дочь в кроватку, она сама рухнула на диван в гостиной и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.       Ей снился Драко. Он стоял в их саду, спиной к ней, и смотрел на белые розы. Она кричала ему, но звук не выходил из горла. Он начал отдаляться, растворяться в тумане, идущем от пруда…       Она проснулась от толчка. От ощущения, что её накрыли. Не одеялом. Чем-то невесомым, но тёплым. Как пуховиком из солнечного света. Тревога из сна мгновенно испарилась, сменившись неестественным, глубоким спокойствием. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь. В доме была тишина. Не та звенящая, пугающая тишина, а мирная, убаюкивающая.       И тогда она услышала это. Из детской.       Не плач. Не ворочанье. Тихий, мелодичный перезвон. Тот самый, что издавала серебряная погремушка-дракон, висящая над кроваткой.       Гермиона замерла, не дыша. Элоиза не могла дотянуться до неё. Она не плакала, значит, не звала. Кто же?       Она встала, босиком, бесшумно прошла по холодному полу коридора и приоткрыла дверь в детскую.       Луна, почти полная, заливала комнату серебристо-голубым светом. Элоиза спала, раскинув ручки, её грудь равномерно поднималась и опускалась. И над ней, медленно, сам по себе, вращалась серебряная погремушка. Не от сквозняка — окно было закрыто. А будто невидимая рука слегка подталкивала её, заставляя лунные камни внутри тихо позванивать. Это был убаюкивающий, гипнотический звук.       Сердце Гермионы бешено заколотилось. Она вошла в комнату, подошла к кроватке. Погремушка тут же замерла, словно застигнутая врасплох. Гермиона протянула руку, коснулась металла. Он был тёплым. Не от комнатной температуры, а по-настоящему тёплым, как живая плоть.       Она отшатнулась, прижав руку к груди.       «Магия, — строго сказала она себе. — Остаточная магия реликвии. Или… или чары, вложенные Люциусом. Да. Так и есть».       Но в глубине души, там, где жила не логика, а тоска, шевельнулась дикая, безумная надежда. И страх перед этой надеждой.       На следующее утро, когда Элоиза, сидя в своём высоком стульчике, с важным видом размазывала по столу тыквенную кашу, случилось нечто новое. Девочка внезапно замерла, уставившись в пустой угол кухни. Её брови поползли вверх, а ротик приоткрылся в круглой букве «О». Потом она радостно залопотала, протянув липкую ручку в ту сторону.       — Па-па-па-па-ба! — пролепетала она.       Гермионе стало холодно. «Па-па». Это был просто звук. Младенческий лепет. Он ничего не значил. Дети произносят слоги. Это совпадение.       — Нет, милая, — сказала она, и её голос прозвучал неестественно громко. — Мама. Ма-ма. Или каша. Ка-ша.       Элоиза проигнорировала её. Она продолжала смотреть в угол, улыбаясь своей беззубой улыбкой и размахивая ручкой, будто махая кому-то на прощание. Потом её внимание привлекла упавшая на пол ложка, и момент прошёл.       Но семя было посажено. Гермиона больше не могла игнорировать странности. Она начала вести мысленный учёт. Тепло в комнате, когда камин потух. Окно в кабинете, которое она точно закрывала, но находила приоткрытым на крошечную щель. Ощущение, что её только что обняли, когда в комнате никого не было.       Она пыталась говорить об этом с Джинни, но та слушала с сострадательной тревогой и советовала «отдохнуть и сходить к целителю». Гермиона замолчала. Она не хотела, чтобы её считали сумасшедшей. Горе могло сломать разум, это было известно.       Но её разум не был сломан. Он работал, как швейцарские часы, собирая данные, анализируя.       Она решила провести эксперимент.       Вечером, укладывая Элоизу, она не повесила погремушку над кроваткой. Она положила её на комод, в другом конце комнаты. Прочитала сказку, спела песенку, погасила свет и вышла, оставив дверь приоткрытой. Сама же устроилась в кресле в тёмном коридоре, накрывшись мантией-невидимкой (легально приобретённой для исследований в Министерстве).       Она ждала. Часы внизу пробили полночь. В доме царила тишина. Даже Элоиза спала беззвучно.       И тогда она увидела. Нет, не увидела. Услышала.       Тихий, очень тихий звук. Металл о дерево. Легкий скрежет. Она затаила дыхание, медленно, на сантиметр в секунду, повернула голову к щели в дверях.       Серебряный дракончик медленно, паряще, двигался по воздуху от комода к кроватке. Он не летел — он плыл, будто его нёс невидимый поток. Он остановился прямо над спящей Элоизой и замер, слегка покачиваясь. И снова раздался тот же мелодичный перезвон, тихий, как колыбельная.       Гермиона не дышала. В её груди бушевала буря — леденящий ужас, ликующий восторг, неверие. Она хотела вскочить, закричать, схватить этот кусок металла. Но она была парализована.       И тогда это случилось. Не с погремушкой. С ней.       Чёткое, недвусмысленное ощущение. Кто-то… что-то коснулось её волос. Не физически, не как рука. А как дуновение, которое было настолько сконцентрированным, настолько целенаправленным, что его нельзя было спутать со сквозняком. Оно прошло от виска к затылку, медленно, почти ласково. И вместе с ним в сознание хлынула волна — не мыслей, а чувств. Глубокой, бездонной тоски. Бесконечной нежности. И ясного, острого, как алмаз, намерения: «Не бойся».       Звук не был звуком. Слова не были словами. Это было знание, вложенное прямо в её душу.       Гермиона вскрикнула. Тихо, сдавленно, и мантия-невидимка сползла с неё. В ту же секунду погремушка упала на мягкий бортик кроватки с глухим стуком. Элоиза вздрогнула во сне, но не проснулась.       В комнате снова было пусто. Только лунный свет и тяжёлое, прерывистое дыхание Гермионы.       Она сидела на полу в коридоре, обхватив руками колени, дрожа как в лихорадке. Слёзы текли по её щекам, но это были не слёзы горя. Это были слёзы потрясения. Потрясения от встречи с чем-то невозможным.       «Не бойся».       Она провела там остаток ночи, не в силах пошевелиться. А под утро, когда первые лучи солнца окрасили стены в розовый цвет, её аналитический ум, наконец, проснулся. Он отбросил мистику и принялся за факты.       Факт первый: происходили аномальные магические явления.       Факт второй: они были направлены на Элоизу и, косвенно, на неё.       Факт третий: они носили защитный, успокаивающий характер.       Факт четвёртый: в них чувствовалась… личность. Намерение.       Вывод был одновременно пугающим и освобождающим. Это не было игрой её воображения. Это не было остаточной магией. Это было что-то. Или кто-то.       Она поднялась, застывшими пальцами подобрала мантию и вошла в детскую. Подошла к кроватке. Элоиза спала, прижимая к щеке ту самую серебряную погремушку. На её светлых ресницах блестели крошечные капельки — следы слёз от вчерашних зубов? Или от чего-то ещё?       Гермиона осторожно взяла погремушку. Металл был холодным. Она сжала его в кулаке так, что края впились в ладонь.       — Драко? — прошептала она в тишину комнаты. Её голос прозвучал хрупко, как тонкое стекло.       Ответа не последовало. Только утреннее пение птиц за окном.       Она больше не задавала вопросов. Теперь это не имело значения. Вопрос был не в том, что происходит, а в том, что всё это значит. И что с этим делать.       Она посмотрела на дочь, на её безмятежное, доверчивое лицо. Элоиза видела. Элоиза чувствовала. Она, ещё не отягощённая знанием о смерти, о невозможном, принимала это присутствие как должное.       И впервые за долгие месяцы в сердце Гермионы, рядом с тоской и страхом, поселилась новая, опасная обитательница — надежда. Не туманная, не абстрактная. Острая, как игла, и конкретная.       Она была не одна. И её дочь — тоже. Кто-то, кто ушёл, всё ещё оставался. И этот кто-то пытался сказать ей что-то очень, очень важное.