Глава одинадцатая: Геометрия пустоты

      Один год и четыре месяца после родов. Февраль.       Элоиза ходила. Неуверенно, с широко расставленными ножками и постоянной готовностью плюхнуться на мягкое место, но она передвигалась вертикально, и это меняло всё. Дом «Серебряный сад» превратился в поле непрерывных исследований. Каждый шкаф, каждый угол, каждый предмет ниже метра от пола был тщательно изучен, опробован на зуб и прочность.       Гермиона научилась спать с одним открытым глазом и разработала систему магических барьеров, которые мягко, но настойчиво отводили дочь от опасных зон — камина, лестницы, её собственного рабочего стола, заваленного хрупкими артефактами из Министерства. Теперь она работала неполный день в Отделе Тайн, консультируя по магическим аномалиям. Работа была её отдушиной, местом, где её ум был востребован и где можно было на несколько часов забыть о тихом безумии собственного дома.       Потому что безумие никуда не делось. Оно только обрело форму.       После визита в Мэнор и той фразы Нарциссы («Драко ждёт») что-то в Гермионе щёлкнуло. Она перестала бояться. Перестала искать рациональные объяснения. Она начала наблюдать. Записывать. Как учёный за редким феноменом.       Она завела толстый кожаный журнал. Не магический, а обычный, магловский блокнот, куда перьевой ручкой записывала каждое странное происшествие.       «17 ноября. 03:15. Элоиза проснулась с плачем (прорезывание клыков). Пока готовила обезболивающий сироп, плач внезапно прекратился. Вошла в комнату. Девочка сидела в кроватке, улыбаясь, и смотрела в пустой угол. Воздух в углу был на 2-3 градуса теплее. Пахло мятой и пергаментом. Длительность явления: приблизительно 3 минуты. После этого Элоиза спокойно заснула».       «2 декабря. Вечер. Готовила ужин. Чёткое ощущение, что кто-то стоит за спиной и смотрит через плечо в кастрюлю. Обернулась — никого. Котлеты, однако, подгорели меньше обычного. Субъективное ощущение: легкое раздражение/нетерпение (не моё)».       «10 декабря. Обнаружила книгу Драко по арканной геометрии на моей прикроватной тумбе. Книга была из его кабинета, с закладкой на главе «Теория посмертных энергетических следов». Не я её брала. Крестник клянётся, что не прикасался».       Она читала эти записи холодными вечерами, когда Элоиза засыпала, и чувствовала не страх, а жгучее любопытство. Это был диалог. Односторонний, зашифрованный, но диалог. Он — оно, присутствие — пыталось что-то сообщить. Донести.       И оно становилось смелее.       Однажды, вернувшись с работы, она застала Крестника в полном недоумении в гостиной. На полу, перед камином, из кубиков и мягких шариков был выложен идеально ровный круг. В центре круга лежала серебряная погремушка-дракон.       — Крестник не трогал игрушки маленькой госпожи! — завопил эльф, чуть не вырывая себе уши. — Они сами сложились! Крестник видел! Они… поплыли по воздуху и легли так!       Гермиона успокоила его, сказав, что это, вероятно, новые защитные чары дома, и отправила на кухню готовить чай. Сама же она долго сидела на корточках перед этим кругом. Это не был детский беспорядок. Это была структура. Символ. Круг — целостность, защита, вечность. А в центре — их дочь, символически. Или он сам.       Она аккуратно разобрала круг, но сфотографировала его на магловский полароид (магия иногда искажала изображения). Снимок прикрепила в журнал.       На следующий вечер её ждал новый «сигнал». Она укладывала Элоизу, читая сказку про храброго дракончика. Девочка, уже почти спящая, вдруг протянула руку к пустому пространству над своей кроваткой и ясно сказала:       — Папа. Холодно.       Гермионе перехватило дыхание.       — Что холодно, солнышко?       — Папе, — настаивала Элоиза, её глаза стали серьёзными. — Там… холодно. Дай плед.       И она указала на шерстяной плед, сложенный в кресле-качалке в углу.       Сердце Гермионы бешено забилось. Она подошла, взяла плед. Он был тяжёлым, тёплым. Она не знала, что делать. Потом, движимая импульсом, которого не понимала сама, она расстелила плед на полу рядом с кроваткой, в том самом углу, где чаще всего ощущалось тепло.       — Вот, — прошептала она, обращаясь в пустоту. — Держи.       Ничего не произошло. Элоиза, удовлетворившись, зевнула и заснула.       Но утром плед лежал не на полу. Он был аккуратно, по-военному сложен в углу кресла. И на нём, в самом центре, лежала засушенная белая роза из их сада. Роза, которая не должна была цвести в декабре.       Это было уже слишком. Это был не просто намёк. Это был крик.       В тот же день она отправила срочное совиное послание в Мэнор. Люциусу.       Ответ пришёл к вечеру. Не письмо. Он сам.       Он появился на пороге с тем же стражем из Министерства, который ждал у калитки, и вошёл, не дожидаясь приглашения. Его взгляд был острым, как скальпель.       — Вы написали «касательно аномалий, связанных с Драко». Объяснитесь.       Они были в кабинете. Дверь закрыта. Элоиза спала под присмотром Крестника. Гермиона молча протянула ему свой журнал, открытый на последних записях и снимке круга из игрушек.       Люциус взял блокнот с таким видом, будто брал ядовитую змею. Он начал читать. Его лицо, обычно непроницаемое, начало меняться. Сначала появилось презрение («истерика скорбящей женщины»), потом холодное внимание, потом… потом трещина. Его бледные губы сжались. Он долго смотрел на фотографию круга, потом на запись про розу.       — Вы… ощущали физические проявления? — спросил он, не глядя на неё.       — Тепло. Холод. Прикосновения. Запахи, — перечислила Гермиона. — И Элоиза… она видит. Говорит с ним.       — «Холодно», — процитировал Люциус её же запись. Он отложил журнал, подошёл к окну, глядя в тёмный сад. Его профиль на фоне ночного стекла казался вырезанным изо льда. — Артефакт, который… который поглотил его. «Сердце Абсолюта». Он не просто забирал жизнь. Он забирал тепло. Энергию. Всё, что связано с жизненной силой. И запечатывал в пространстве абсолютного нуля. Не физического, а магического.       Гермиона замерла. Он говорил об этом впервые. Так конкретно.       — Вы знали, — не спросила, а констатировала она. — Вы знали, что он не просто мёртв.       Люциус обернулся. В его глазах горел странный, ледяной огонь.       — Я знал природу артефакта. То, что душа, попавшая в его поле, не разрушается, а… консервируется. Замораживается. В состоянии вне времени. Теория. Никто не возвращался, чтобы подтвердить её.       — Но он пытается, — выдохнула Гермиона. — Он здесь. Не полностью. Но частично. Он находит лазейки. Использует связь с Элоизой… и, возможно, со мной.       Люциус кивнул, почти незаметно. Это был жест не согласия, а признания факта.       — Ребёнок, — сказал он. — Чистая, незамутнённая магия. Не обременённая знанием о невозможном. Она — идеальный проводник. Антенна. А вы… — он оценивающе посмотрел на неё, — вы создали с ним связь. Сильную. Он использует её как якорь. Чтобы не потеряться в этом… ледяном аду.       В его голосе, когда он произнёс последнее слово, прозвучала такая тоска, что Гермионе стало физически больно. Он представлял это. Своего сына. В вечном холоде.       — Что мы можем сделать? — спросила она, и её голос не дрогнул.       Люциус снова посмотрел на журнал.       — Он пытается общаться. Но не хватает силы. Или… правильного канала. Геометрия круга… это базовый символ. Примитивная попытка создать портал, точку сборки энергии. Роза… — он запнулся, и его голос стал тише, — роза была его знаком. Для вас?       Гермиона кивнула, не в силах говорить. Белые розы в саду. Он посадил их в первую же их весну в этом доме. «Чтобы что-то чистое росло среди всего этого мусора прошлого, Грейнджер».       — Он просит о помощи, — сказал Люциус, и это прозвучало как приговор. — Неявно. Но он просит. Он нашёл способ посылать сигналы. Но чтобы мы ему ответили… чтобы мы его услышали… нужен не просто проводник. Нужен ритуал. Мост.       — Постройте его, — сказала Гермиона. — У вас есть библиотека. Знания. Я… у меня есть доступ к архивам Отдела Тайн. И у меня есть он. Здесь. Мы можем собрать воедино то, что он пытается нам сказать.       Люциус долго смотрел на неё. В этом взгляде не было уже ни высокомерия, ни отчуждения. Было тяжёлое, безрадостное признание в ней союзника. Партнёра в этом безумном предприятии.       — Это опасно, — предупредил он. — Магия, связанная с душами, с границами миров… это не детские заклинания. Это может иметь последствия. Для вас. Для ребёнка.       — Мы уже в опасности, — парировала Гермиона. — Он в опасности. Он заперт в аду, и он зовёт нас. Я не собираюсь сидеть сложа руки и просто записывать в дневник, как моя дочь разговаривает с призраком своего отца.       Впервые за весь разговор что-то почти человеческое мелькнуло в глазах Люциуса Малфоя. Что-то вроде уважения. Или, может быть, отчаянной надежды.       — Хорошо, — сказал он. — Я пришлю вам книги. Определённые тома. И координаты людей… специалистов по запрещённым видам магии, которые могут консультировать дискретно. Вы будете искать с вашей стороны. А я… — он сделал паузу, — я изучу природу «Сердца Абсолюта». Возможно, там есть ключ к его разрушению изнутри.       Это был план. Безумный, опасный, почти безнадёжный план. Но это был план.       Когда Люциус ушёл, Гермиона поднялась в детскую. Элоиза спала, сжимая в руке того самого плюшевого гиппогрифа. Гермиона села в кресло-качалку рядом и просто смотрела на неё.       — Ты слышишь, Драко? — прошептала она в тишину комнаты. — Мы поняли тебя. Мы идём.       И тогда она почувствовала это. Сильнее, чем когда-либо. Не тепло. А волну — дуновение такого всепоглощающего облегчения, такой благодарности и такой тоски, что слёзы сами потекли у неё из глаз. Это было не в голове. Это было в самой её крови, в костях, в каждом нерве. Как будто её обняли изнутри.       А на полу, у её ног, где ничего не должно было быть, на мгновение проступил иней. Не холодный, а серебристый, светящийся слабым внутренним светом. Иней сложился в два слова, прежде чем растаял:       СПАСИБО. ТОРМОПЛЮСЬ.       «Тороплюсь».       Он не просто звал. Он спешил. Что-то шло не так. Или время для него текло иначе.       Гермиона вытерла слёзы, но на её лице уже не было растерянности. Была решимость. Тот же огонь, что горел в ней, когда она боролась за свободу эльфов, когда сражалась в Битве за Хогвартс.       Война не закончилась. Она просто переместилась на новую территорию — территорию тишины, холода и надежды, пробивающейся сквозь границу миров. И у неё теперь был самый неожиданный союзник — Люциус Малфой. И проводник — её дочь.       И где-то там, в ледяной пустоте, её муж пытался пробиться домой. И теперь она знала — она не просто ждала. Она шла ему навстречу.